49 Жаркий, сентябрьский день. – Небольшая авторская неточность. Если считать по старому стилю, то это было начало октября.

50 . .стекла Цейса... – Бинокль знаменитой фирмы Карла Фридриха Цейса

(1816–1888), основанной в 1846 г.

Поехали наобум.

...Ворон взмыл кверху. Другой вниз. А вон и третий.

Чего это они крутятся? Подъезжаем. У края брошенной заросшей дороги лежит чеченец. Руки разбросал крестом.

Голова закинута. Лохмотья черной черкески. Ноги голые.

Кинжала нет. Патронов в газырях нет. Казачки народ запасливый, вроде гоголевского Осипа51:

– И веревочка пригодится52.

Под левой скулой черная дыра, от нее на грудь, как орденская лента, тянется выгоревший под солнцем кровавый след. Изумрудные мухи суетятся, облепив дыру.

Раздраженные вороны вьются невысоко, покрикивают. .

Дальше!.

...Цейс галлюцинирует! Холм, а на холме, на самой вершине, – венский стул! Кругом пустыня! Кто на гору затащил стул? Зачем?.

...Объехали холм осторожно. Никого. Уехали, а стул все лежит.

Жарко. Хорошо, что полную манерку захватил.

Под вечер.

Готово! Налетели. Вот они, горы, в двух шагах. Вон ущелье. А из ущелья катят. Кони-то, кони! Шашки в серебре.. Интересно, кому достанется моя записная книжка53? Так никто и не прочтет! У Шугаева лицо цвета зеле-

51 . .вроде гоголевского Осипа.. – Персонаж гоголевской комедии «Ревизор», слуга Хлестакова.

52 – И веревочка пригодится. – Слова Осипа из действия IV комедии «Ревизор».

53 Интересно, кому достанется моя записная книжка? – Косвенное свидетельство того, что Булгаков вел в это время дневник в виде записной книжки. Видимо, это был превосходный материал для создания второго и третьего томов эпопеи «Белая гвардия».

новатого. Вероятно, и у меня такое же. Машинально пошевелил браунинг в кармане. Глупости. Что он поможет!

Шугаев дернулся. Хотел погнать лошадей и замер.

Глупости. Кони у них – смотреть приятно. Куда ускачешь на двух обозных? Да и шагу не сделаешь. Вскинет любой винтовку, приложится, и кончен бал.

– Э-хе-хе, – только и произнес Шугаев.

Заметили. Подняли пыль. Летят к нам. Доскакали. Зубы белые сверкают, серебро сверкает. Глянул на солнышко.

До свиданья, солнышко...

...И чудеса в решете!. Наскакали, лошади кругом танцуют. Не хватают. . галдят:

– Та-ла-га-га!

Черт их знает, что они хотят. Впился рукой в кармане в ручку браунинга, предохранитель на огонь перевел. Схватят – суну в рот. Так оно лучше. Так научили.

А те галдят, в грудь себя бьют, зубы скалят, указывают вдаль.

– А-ля-ма-мя.. Болгатоэ-э!

– Шали-аул! Га-го-гыр-гыр.

Шугаев человек бывалый. Опытный. Вдруг румянцем по зелени окрасился, руками замахал, заговорил на каком-то изумительном языке:

– Шали, говоришь? Так, так. Наша Шали-аул пошла?

Так, так. Болгатоэ. А наши-то где? Там?

Те расцвели улыбками, зубы изумительные. Руками машут, головами кивают.

Но воспользоваться этим материалом пришлось лишь частично – при написании рассказов.

Шугаев окончательно приобрел нормальный цвет лица.

– Мирные! Мирные, господин доктор. Замирили их.

Говорят, что наши через Болгатоэ на Шали-аул пошли.

Проводить хотят! Да вот и наши! С места не сойти, наши!

Глянул – внизу у склона пылит. Уходит хвост колонны.

Шугаев лучше Цейса видит.

У чечен лица любовные. Глаз с Цейса не сводят.

– Понравился бинок, – хихикнул Шугаев.

– Ох, и сам я вижу, что понравился. Ох, понравился.

Догнать бы скорей колонну!

Шугаев трясется на облучке, читает мысли, утешает.

– Не извольте беспокоиться. Тут не тронут. Вон они, наши! Вон они! Не ежели бы версты две подальше, – он только рукой махнул.

А кругом:

– Гыр... гыр!

Хоть бы одно слово я понимал! А Шугаев понимает и сам разговаривает. И руками, и языком. Скачут рядом, шашками побрякивают. В жизнь не ездил с таким конвоем...

XI. У КОСТРА

Горит аул. Узуна гонят. Ночь холодная. Жмемся к костру. Пламя играет на рукоятках. Они сидят поджавши ноги и загадочно смотрят на красный крест на моем рукаве.

Это замиренные, покорившиеся. Наши союзники. Шугаев пальцами и языком рассказывает, что я самый главный и важный доктор. Те кивают головами, на лицах почтение, в глазах блеск. Но ежели бы версты две подальше...

54

XII

..................................................

XIII

Декабрь.

Эшелон готов. Пьяны все. Командир, казаки, кондукторская бригада и, что хуже всего, машинист. Мороз 18 градусов. Теплушки как лед. Печки ни одной. Выехали

54 XII. – Булгаков не стал в рассказе описывать дальнейшие бои в Чечне (видимо, были для этого причины, о которых мы уже упоминали), но эпизод боя под Шали-аулом он записал в своем более позднем дневнике, в ночь на 24 декабря 1924 г. Вот эта в высшей степени знаменательная запись: «. .в „Гудке". . держал речь обычную и заданную мне, – о том, каким должен быть „Гудок". Я до сих пор не могу совладать с собой. Когда мне нужно говорить, и сдержать болезненные арлекинские жесты. Во время речи хотел взмахивать обеими руками, но взмахивал одной правой, и вспомнил вагон в январе 20-го года, и фляжку с водкой на сером ремне, и даму, которая жалела меня за то, что я так страшно дергаюсь. Я смотрел на лицо Р. О. и видел двойное видение. Ему говорил, а сам вспоминал.. Нет, не двойное, а тройное. Значит, видел Р. О., одновременно – вагон, в котором я поехал не туда, куда нужно, и одновременно же – картину моей контузии под дубом и полковника, раненного в живот.

Бессмертье – тихий светлый брег...

Наш путь – к нему стремленье.

Покойся, кто свой кончил бег,

Вы, странники терпенья...

Чтобы не забыть и чтобы потомство не забыло, записываю, когда и как он умер. Он умер в ноябре 19-го года во время похода за Шали-аул, и последнюю фразу сказал мне так:

– Напрасно вы утешаете меня, я не мальчик.

Меня уже контузили через полчаса после него. Так вот, я видел тройную картину.

Сперва – этот ночной ноябрьский бой, сквозь него – вагон, когда уже об этом бое рассказывал, и этот бессмертно-проклятый зал в „Гудке". „Блажен, кого постигнул бой".

Меня он постигнул мало, и я должен получить свою порцию».

К этой записи мы будем еще возвращаться, так как она многозначна и в ней затронуты многие проблемы (например, ясно виден замысел будущего «Бега»), но сейчас подчеркнем лишь один момент: сколько еще таких эпизодов держал в памяти (и зафиксировал в записной книжке) писатель! Ясно, что самое важное и самое сокровенное ему приходилось скрывать и держать в себе.

ночью глубокой. Задвинули двери теплушки. Закутались во что попало. Спиртом я сам поил всех санитаров. Не пропадать же, в самом деле, людям! Колыхнулась теплушка, залязгало, застучало внизу. Покатились.

Не помню, как я заснул и как выскочил. Но зато ясно помню, как я, скатываясь под откос, запорошенный снегом, видел, что вагоны с треском раздавливало, как спичечные коробки. Они лезли друг на друга. В мутном рассвете сыпались из вагонов люди. Стон и вой. Машинист загнал, не смотря на огонь семафора, эшелон на встречный поезд...

Шугаева жалко. Ногу переломил.

До утра в станционной комнате перевязывал раненых и осматривал убитых...

Когда перевязал последнего, вышел на загроможденное обломками полотно. Посмотрел на бледное небо. Посмотрел кругом...

Тень фельдшера Голендрюка встала передо мной... Но куда, к черту! Я интеллигент.

XIV. ВЕЛИКИЙ ПРОВАЛ

Февраль.

Хаос. Станция горела. Потом несся в поезде. Швыряло последнюю теплушку... Безумие какое-то.