— Перестань, дай сюда!
Она смеется.
196
— Нет, Я хочу посмотреть и убедиться, какой ты, однако, старый, грязный паскудник.
Она прячется за спинку кресла. Ну, ясно: чтобы noлучить обратно книжонку, я должен гоняться за Ингрид по всей комнате и отнять ее силой. Чувствую, что краснею, но не собираюсь поднимать из-за этой книжонки целую бучу, сажусь в кресло и закуриваю. Ингрид видит, что меня все это не слишком трогает, подходит ближе, садится и начинает перелистывать страницы. Мне кажется, что она всерьез увлечена этим занятием: не хуже любого парня разглядывает подробно каждую фотографию и время от времени хихикает — должно быть, когда находит что-нибудь особенное, по ее мнению, пикантное. Я подхожу, сажусь на ручку ее кресла и заглядываю ей через плечо. Довольно-таки острое ощущение — разглядывать с ней вместе эти фотографии, руки у меня дрожат, и кровь стучит в висках.
— Не понимаю, как они могут все это проделывать, — говорит она. — Как это можно — стоять перед фотографом в таком виде.
— Мне кажется, они к этому по-другому относятся. Это профессия. Используют, так сказать, свои природные ресурсы.
— Я уверена, что этим дело не ограничивается.
— Так кто здесь старый паскудник? У кого грязные мысли?
— Ну хорошо, ну скажи, если бы ты целый день фотографировал подобным образом женщин, разве бы тебе тоже не полезло это в голову? Ну посмей сказать, что нет!
— Не знаю, не пробовал. Я, видишь ли, понятия не имею, где и кто этим делом занимается. Мой отец, конечно, поступил бы очень толково, если бы догадался отдать меня на выучку к одному из этих фотографов.
Она толкает меня локтем в ляжку.
— Пошел ты! — И снова переворачивает страницы. — Вот эта — прелесть, ничего не скажешь! Точно литая вся, верно?
— Ты не хуже ее, — говорю я и рад, что она не видит, как пылают у меня щеки.
— Ах, отстань, — говорит она. — Ты надо мной смеешься.
— Вовсе нет, я считаю, что ты сложена ничуть не хуже ее.
197
— Да ты погляди, какая у нее грудь! Ручаюсь, что она даже не носит бюстгальтера.
У меня пересохло в горле, и мне не сразу удается вымолвить.
— У тебя очень... красивая грудь. Я давно это заметил.
— Перестань, — говорит она. — Ты вгоняешь меня в краску.
Я вижу, как у нее розовеют шея и уши.
— Конечно, голову на отсечение не дам, поскольку я... Я хочу сказать...
— Знаю я, что ты хочешь сказать, — говорит она. — Можешь не вдаваться в подробности.
Я наклоняюсь к ней, поворачиваю к себе ее лицо. Я целую ее, но она почти не отвечает на мой поцелуй.
— А мне бы хотелось, чтобы мы это могли, — говорю я.
— Что могли?
— Вдаваться в подробности.
— А тебе не кажется, что ты слишком многого хочешь?
Наклонившись к ней, я тихонько шепчу ей кое-что на ухо, а она переворачивает страницы, делая вид, что хочет досмотреть до конца. Я встаю с кресла, подхожу к ней вплотную, беру ее за локти, заставляю подняться и снова целую. Но она по-прежнему почти не реагирует. Я чувствую, что она в каком-то капризном настроении, но я уже снова совсем без ума от нее, и она, конечно, слышит, как колотится мое сердце, когда я ее к себе прижимаю.
— Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, Ингрид, — говорю я.
— В том-то и беда, — говорит она, — что не знаю.
— Ни с кем у меня еще не было так, как с тобой, — говорю я, и говорю истинную правду.
— Но ты ведь не всегда это чувствуешь, верно? И тогда ты даже не вспоминаешь обо мне.
Я молчу в замешательстве. Что я могу сказать ей?
— Я сам не могу в себе разобраться иногда, — говорю я. — Со мной ведь ничего подобного никогда еще не бывало. Я знаю, что тебе иной раз кажется, что я подонок, но это выходит у меня против воли, и на самом, деле я не такой. Просто иногда у меня, возникает какое-то поганое чувство, и тогда мне начинает казаться, что продолжать
198
все это как-то нечестно по отношению и к тебе, и ко мне...Я ведь хотел все покончить, ты же знаешь, когда увидел, что получается не так, как я думал...
— Но я стала бегать за тобой...
Все это мне совсем не нравится. Мы не плохо обходились без этих разговоров, и мне казалось, что мы оба уже понимаем, чего можем друг от друга ждать, и Ингрид решила примириться с тем, что есть, хотя бы это и было не то, о чем она мечтала. Но с другой стороны, этот разговор дает мне по крайней мере возможность несколько оправдаться в ее глазах, показать, что я понимаю, каково ей; ведь на первый взгляд может показаться, что я просто обыкновенный эгоист и стараюсь только добиться своего. К сожалению, в каждом человеке есть две стороны, и Ингрид пробуждает далеко не лучшее, что есть во мне.
— Может быть, ты хочешь покончить? — говорю я.
В таком состоянии, как у меня сейчас, нелегко произнести подобные слова, но я считаю, что обязан пойти ей навстречу, если это то, чего она хочет. — Я, конечно, не могу обижаться на тебя.
Несколько секунд она молчит и, по-видимому, размышляет, стоя совсем близко ко мне и глядя в пол. Потом говорит:
— Нет, я не хочу покончить.
И когда она поднимает голову и целует меня, в ее поцелуе я снова чувствую все то, что она только что старалась подавить в себе.
Я принимаюсь расстегивать на ней блузку, и она не противится, потому что мы и раньше проделывали это. Но когда я хочу, пойти дальше, она удерживает мою руку.
— В чем дело?
— Кто-нибудь может прийти.
— Разве ты кого-нибудь ждешь?
— Нет, но ведь никогда нельзя поручиться.
— Запри дверь.
— Я уже заперла.
— Ну, так если кто-нибудь придет, ты можешь сделать вид, будто принимала ванну, — говорю я первое, что приходит мне в голову,
— О, Вик...
— Прошу тебя, Ингрид, прошу тебя,
— Ну зачем, право же, не нужно...
199
— Это тебе не нужно. Ты девушка. А для меня это очень много значит. Я иногда не могу думать ни о чем другом. Лежу в постели и все время представляю себе...
— Но я же не могу раздеться, пока ты здесь. Ты должен выйти.
— Ну прошу тебя. Я бы сделал это для тебя.
— Нет, Вик, я не могу, честное слово. Ты должен выйти.
— Ну, хорошо, — говорю я. Нельзя же требовать сразу всего. — Я пойду в ванную.
— Поднимись по лестнице — ванная наверху, первая дверь направо. Только не приходи слишком скоро, ладно?
Я смотрю на часы.
— Сейчас половина. Я вернусь без двадцати.
Она зажигает лампочку возле телевизора и выключает верхний свет. Потом подходит к камину и, опершись рукой о каминную полку, стоит и смотрит в огонь.
Я выхожу из столовой, иду по коридору и поднимаюсь по лестнице. Чувствую под ногами толстый ковер. Дом невелик, но обстановка производит на меня большое впечатление. По-видимому, мистер Росуэлл тратит немало денег на то, чтобы Ингрид и ее мамаше уютно жилось в этом доме, пока сам он где-то там путешествует. Стены ванной выкрашены в розовый цвет и облицованы черным кафелем примерно на высоту человеческого роста. У нас дома ванна стоит на четырех чугунных ножках, похожих на лапы, а здесь она по-новомодному утоплена в пол и тоже облицована черным кафелем.
Я совершенно не знаю, куда себя девать эти десять минут, которые нужно выждать, но, бросив взгляд в зеркало над раковиной, вижу, что не мешает причесаться, и некоторое количество времени уходит у меня на то, чтобы пригладить вихры. Затем я мою руки голубым душистым мылом, подношу их, сложив лодочкой, к самым губам, дышу и стараюсь проверить, не пахнет ли у меня изо рта. Это не очень надежный способ, но у меня нет оснований особенно беспокоиться на этот счет. Потом я опускаю крышку унитаза и усаживаюсь. Смотрю на часы и вижу, что остается еще пять минут. Я сижу и думаю об Ингрид там, внизу, в столовой, думаю о том, что она сейчас делает. Совершенно неожиданно в памяти всплывают слова, которые изрекла как-то наша Старушенция, когда я вляпался в одну историю... Не помню уже, что такое со мной