— Посмотрим, что он скажет.
Проходит полчаса, а Генри нет, и я все время как на иголках. Хожу взад-вперед перед магазином и думаю о том, что, верно, Генри не сумел растолковать все как надо мистеру ван Гуйтену и мне бы следовало поехать самому. У меня просто сердце разрывается при мысли о том, что магазин останется закрытым и столько покупателей уйдет несолоно хлебавши.
165
Какой-то мужчина средних лет подходит к магазину и пробует отворить дверь.
— Разве магазин еще закрыт?
— Через полчаса откроется, — говорю я ему. — Мистер ван Гуйтен нездоров, но через полчаса мы откроем. Может быть, вы наведаетесь попозже?
Он стоит, размышляет.
— У меня, понимаете ли, дочка, — говорит он. — На будущей неделе день ее рождения, а она совсем помешалась на этих автоматических радиолах. Вот решил сделать ей подарок... Уж не знаю, наведаться к вам еще разок или пойти к Нортону. У них там в витрине полно этих радиол... И телевизоров, и всякой всячины.
— Мы можем предложить то, что вам требуется, — говорю я ему. — У нас очень большой выбор радиол: и «ХМВ», и «КБ», и «Буш»... — Мне хочется схватить его за руку и пригвоздить к месту, пока не вернется Генри.
Он кивает.
— Да, да, хорошо... Я, пожалуй, немножко прогуляюсь и зайду позднее.
Я уже вижу, как он торопливо сворачивает к магазину Нортона и как этот жуткий пижон, который у них там работает, старается заманить его к ним. И в эту минуту подкатывает Генри на своем «пикапе». Я кричу этому дяде:
— Стойте, обождите секунду!.. — И бросаюсь к «пикапу». Генри отворяет дверцу и спрыгивает на землю.
— Ну, что он сказал?
— Он сказал: ладно, мы можем открыть магазин и попробовать, что получится. Он сначала не слишком обрадовался нашему предложению.
Я ухмыляюсь во весь рот.
— У нас уже есть покупатель, давай сюда ключ.
Я отпираю дверь и затаскиваю в магазин этого дядю, пока он не переметнулся к кому-нибудь еще. Мы с Генри показываем ему уйму радиол — все, что есть на полках и в задней комнате. Я пихаю Генри локтем в бок, и он начинает сыпать ему свою тарабарщину насчет потребления энергии, чувствительности, избирательности, динамиков и чего-то там еще, в чем я ровным счетом ничего не смыслю, так же как и этот тип, кстати сказать, но трескотня Генри явно производит на него впечатление — он видит, что попал к людям, которые знают свое дело.
166
Минут через двадцать он останавливает свой выбор на здоровенной консольной штуковине, и я привычной скороговоркой отбарабаниваю ему условия рассрочки и все прочее и едва не попадаю впросак. Оказывается я опростоволосился — недооценил этого пижона. Он минуты две стоит молча и слушает, что я бормочу, а затем извлекает из кармана пачку грязных бумажек и говорит:
— Я заплачу наличными.
Вот так. У меня до того дрожат руки, что я едва могу считать его бумажки.
Когда вы доставите мне покупку? — спрашивает он, получая от меня квитанцию.
— В любое время, — говорю.
— Отлично. — Он царапает что-то на листке бумаги и протягивает его мне. — Доставите по этому адресу в среду утром. Только не раньше среды, имейте в виду.
Мне нужно, чтобы именно в этот день.
Я быстро заглядываю в бумажку.
— Все будет выполнено точно, мистер Уэйнрайт, не беспокойтесь. — Я выхожу из-за прилавка и провожаю его до двери. — Большое спасибо, сэр. До свидания.
Как только дверь за ним захлопывается, я бегу в заднюю комнату к Генри. Он уже облачился в свой комбинезон и ковыряется в телевизоре.
— Семьдесят четыре гинеи, Генри. Семьдесят четыре хорошенькие кругленькие гинеи, черт побери! Приятно будет сообщить об этом мистеру ван Гуйтену. Даже если теперь мы за весь день продадим только пачку иголок, все равно уже открываться стоило.
Генри сует отвертку в телевизор, в самые что ни на есть кишки, и кивает головой.
— Да, неплохо, — говорит он. — Жаль, конечно, что это случайная удача.
Махнув на него рукой, я возвращаюсь за прилавок. И конечно, наши покупатели не ограничиваются одними иголками. Очень скоро в магазине у нас уже толкучка, и все эти психи готовы влезть ко мне на прилавок, и я едва успеваю хватать с полок коробки с пластинками, и кассовый аппарат звякает у меня, не умолкая. Когда приходит время закрывать, я с ключом в кармане отбываю к мистеру ван Гуйтену, усталый, как собака, но счастливый.
167
II
Мистер ван Гуйтен, когда я появляюсь у него, слушает Брамса. Встретив меня, он шикает, чтобы я сидел тихо и ждал, пока кончится музыка. Мне кажется, что Брамс — любимый композитор мистера ван Гуйтена. По его словам, Брамс хотя и не самый великий композитор на свете, однако никто не писал музыки, которая звучала бы так похоже на то, как должна звучать великая музыка. Ну, для меня это чересчур замысловато. Ни ритма, ни мелодии, и все что-то наворачивается и наворачивается, и кажется, что это не кончится до второго пришествия.
Часа так через три эта волынка все же приходит к концу, и мистер ван Гуйтен снимает пластинку. Я все это время сидел молча, и теперь он хочет услышать мое сообщение. Сначала я спрашиваю его, как он себя чувствует, и он говорит, что, в общем, ничего, так себе, просто небольшая простуда, но тем не менее он почел за лучшее посидеть дома. После этого я рассказываю ему о продаже радиолы и показываю бумажку, на которой записал все, что мы продали за день.
— Очень хорошо, очень хорошо, — повторяет он несколько раз, покачивая головой, и я понимаю, что он доволен.
— Вот видите, мистер ван Гуйтен, — говорю я, — открывать стоило. Я чуть не лопнул от нетерпения, дожидаясь Генри: боялся, вы скажете ему, что не надо.
Он сидит в своем большом старом кресле возле камина и внимательно смотрит на меня.
— Так вы, значит, придавали этому значение, Виктор? Вам было небезразлично, откроемся мы сегодня или нет?
Ну как же, посмотрите, какую выручку мы могли потерять!. И не известно еще, сколько новых покупателей никогда не обратились бы к нам больше, попади они сегодня к Нортону.
— Совершенно справедливо, — говорит мистер ван Гуйтен.— Вы хорошо поработали. А ведь это первый раз вам пришлось управляться в магазине одному целый день. Но я, конечно, не сомневался, что вы справитесь, иначе я не дал бы Генри разрешения открыть...
Я приваливаюсь к спинке кресла. Правду сказать, я смертельно устал, и мистер ван Гуйтен замечает это.
168
— Вы не особенно огорчились, когда пришло время закрывать, не правда ли? — говорит он, и я ухмыляюсь.
— Нет, признаться, не огорчился. Я ведь не присел ни на минутку за целый день.
Он ничего больше не говорит и как будто думает о чем-то другом, глядя в огонь. Так мы сидим и молчим в этой большой комнате с высоким потолком, старинной мебелью и допотопным граммофоном с огромной трубой, торчащей прямо посреди комнаты. Все здесь какое-то обветшалое, и мне было бы жутко жить среди этих вещей. Странно как-то, почему мистер ван Гуйтен держится хотя бы за этот старый доисторический граммофон, в то время как у него в магазине стоят самые новомодные механические электрорадиолы. Какая-то все же есть на то причина. Он сидит в кресле, положив локти на подлокотники и соединив кончики пальцев. На нем просторный шерстяной халат, шея обмотана шарфом. У него больной вид. Кожа кажется прозрачной, лицо осунулось.
Вы любите свою работу, Виктор? — внезапно спрашивает он, и я пожимаю плечами. Говорить правду мне неприятно, но я не могу врать мистеру вап Гуйтену.
— Так себе, не особенно.
Он смотрит на меня поверх очков.
— Так себе?
— Мне она очень нравилась первые два-три года, — говорю я, — но теперь, последнее время... мне вроде как чего-то не хватает.
— А может быть, вам просто захотелось переменить обстановку? В жизни каждого почти неизбежно наступает такой момент, когда ему хочется переменить обстановку.