Принесший жертвы, о Перун! тебе обильны:

И сто тельцов и сто волов, овнов толико ж;

Любезна первенца лобзает,

И юношу сего любезна,

И сына сердца и души,

Он в дальный путь готовит, устрояет,

И пред лицом твоим

Он отчее ему дал наставленье:

«Ты юн еще, о сын мой милый!

О Велеслав, ты юн;

Но был уже свидетелем злосчастий

И бедствий пагубных войны…

Уже прошло тому и год и больше,

Как многолюдные колена кельтски,

Сложив свои все силы

Во ополчение едино,

От мыса, в дальном море вон торчаща,

Иль от конца земли,

Чрез Северный Улин, и Тул, и Морвен,

И острова Гебридски,

И все брега обширной Скандинавьи

До самых тех брегов

И низких и болотных,

Где тихая Нева

Свои глубоки волны

Из Ладоги влечет

И томною своей струей, почти прямою,

Весь сонм своих валов бесшумных

Исхлынула в Варяжско море; там,

Где мглой всегда Котл́ин покрытый

Косой иссунулся далеко в море.

Сердца, глубоко уязвленны,

Что племена славянски сильны,

Ступая во следы широки, звучны

Своих усопших предков,

Оставивших свои

Пылающие веси

На берегах бушуйной Адрьи,

Эпир, Иллирик и Панонью

Губителям вселенной в Риме,

Простерли меч победоносный

За многоводную струю Дуная,

За Днестр, за Буг, за Вислу,

За славный Ворисфен

И даже до брегов камышиста Ильменя,

Откуда Волхов извлекает

Обильное соборище вод желтых

И чрез пороги между скал гранитных

Мчит их в сожитие

Вод Ладоги пространной;

Восстали,

Покрыли

Варяжски

Пучины

Несметной тьмой ладей,

Прошли они

И Рюген,

И Даго,

И Езель,

Прошли они Котл́ин

И устье тройственно Невы.

Тут, сняв с судов высоки щеглы,

Подобны лесу темну,

Без листвия, опустошенну

И молнией и бурей,

Весла́ми воды рассекая,

Шли в верх Невы, шли Ладогой,

Вошли во устье Волхова

И плыли до его порогов.

Оставив тут суда,

Пошли во строе ратном,

Простерли ужас и беды́,

Смерть, пламя и оковы мыча

По нивам, по холмам.

Восплакали славянски девы,

Рабыни став врага;

Взрыдали жены, дети,

Лишась супругов и отцов.

Уже кельтско ополченье

До того достигло места,

Где твой славный дед, отец мой,

Где великий Ратомир

Новагорода начатки

Близ Ильме́ня положил.

Уж дымятся, пламенея,

Верхи новы и высоки,

Кровь ручьями льется всюду.

Мала стража городская

Скоро смерть мечом вкусила,

И сто юных, храбрых воинов,

Врата града защищавших,

Копием сражаясь, пали,

Жертва силы превосходной,

Предпочтив поносну плену

Смерть. Вломившись в наши стены,

Простер враг насильство всюду.

Ты тому свидетель сам был,

О мой юный друг, друг милый!

Как их меч, носясь по стогнам,

Не щадил славенской крови,

Как младенцы, жены, старцы

Погибали беззащитны.

Вихрем буйным рыщут всюду,

Огнь, и гибель, и крушенье

Везде сеют, простирают,

И смерть бледна воспарила

Над главами всех, готова

К извержению кончины

Общей всем, что живо было.

Ах! почто, почто, несчастный,

Не погиб, плачевна жертва

Я их лютости и зверства.

В среде зеленой кущи,

Рукой моею насажденной,

Сидела мать твоя и та,

Которую рука моя вскормила,

Душа моя дала которой душу

И сердце мое – сердце;

Которую Перун, и я, и мать твоя,

И сам ты, друг мой юный, нарицал

Возлюбленной уже подругой,

Твоей подругою навек.

Тогда под сень смиренну нашу

Бегут, как алчны львы, рыкая,

С мечом, с огнем в руках

Враги победоносны.

„Кто ты? – Кто ты?“ —

Вещает им Ингвар суровый.

Он вождь полков был кельтских;

Высок, дебел и смугл, а очи малы

Как угль сверкали раскаленный

Из-под бровей навислых и широких;

Власы его кудрявы, желты, густы,

Покрытые огромнейшим шеломом,

Всклокоченно лежали длинны

Врознь по его атлантовым раменам.

Рука его была как ветвь претолста

И суковата ветвь огромна дуба;

Увесиста, широка длань.

Был глас его подобен

Рычанию вола свирепа,

Когда, смертельно уязвленный,

Несется он по дебрям, по долинам:

„Кто вы?“ – вещает паки к изумленным

Он диким и суровым гласом.

„Первосвященника Перунова супруга

У ног твоих“. – „Восстань, иди со мной“

А мы?.. А я с тобой, – вещал

Седглав, тут проливая

Обильные потоки слез, —

Отсутственны мы были и ходили

В соседственный Холмград.

Там мы с тобою

На сделанном брегу высоком,

Где столп Перунов возвышался,

Курили фимиам.

И се вопль наш слух пронзает;

Мы по стогнам зрим Холмграда:

Бегут, мычутся в боязни

Жены, девы и младенцы,

Кои, жизнь спасая бегством,

Утекли из Новаграда.

„Мы погибли, – восклицают, —

Погиб Новый град и в пепел

Превращен, не существует“.

Уж воинственные трубы

Вострубили, уж стекались

Все полки славянски; строем

Все идут ко Новуграду.

Сердце наше предвещало

Бедство нам и скорбь и слезы;

Мы, полки все предваряя,

На коней воссели легких,

Скачем быстро и несемся.

Но, о зрелище ужасно!

Рабынь наших мы сретаем, —

И несут уж хладно тело

Твоей матери Препеты;

„Поспешай, – тебе вещала

Мать твоя чуть слышным гласом, —

Поспешай, коли возможно.

Чаромила унесенна

Вождем кельтским в ладию…“

Хлад и смерть вдруг распростерлись,

Очи меркнут – прервалося

Ее томное дыханье,

И – душа вон излетела…»

Старец умолк – и, очи поникши, стоял неподвижен,

Будто на казнь осужденный. Протекшие скорби предстали

Живы уму его, силою воображенья. Хладеет

Кровь в его жилах; колена трепещут; дыханье стесненно

Грудь воздымало его. – Восседает. – Юноша,

к старцу

Очи, исполненны слез, обративши, тако вещает:

«Мы шли с воинством поспешно…