Где стояло сильно царство

Славна древле Мифридата,

Где Тигран царил в Арменьи;

Загляну я во Колхиду,

Землю страшну и волшебну,

Где Ясон, обняв Медею,

Укротил сурово сердце

Сей волшебницы ужасной.

О любовь, о лесть пресладка,

Можно ль в свете отыскать где

Тебе сердце непокорно?

Посещу я и Тавриду,

Где столь много всегда было

Превращений, оборотов,

Где кувы́ркались чредою

Скифы, греки, генуэзцы,

Где последний из Гиреев

Проплясал неловкий танец;

Чатырдаг, гора высока,

На тебя, во что ни станет,

Я вскарабкаюсь; с собою

Возьму плащ я для тумана,

А Боброва в услажденье.

Из Тавриды в Таман прямо,

А с Тамана чрез Кавказски

Горы съеду я на Волгу,

Во Болгарах спою песню;

Воздохну на том я месте,

Где Ермак с своей дружиной,

Садясь в лодки, устремлялся

В ту страну ужасну, хладну,

В ту страну, где я средь бедствий,

Но на лоне жаркой дружбы

Был блажен и где оставил

Души нежной половину.

Воздохну, что нет уж силы,

О Ермак, душа велика,

Петь дела твои!.. Я с Волги

Перейду на Дон, где древле

(Так, как ныне) коней быстрых

Табуны паслися многи,

Где отечество уда́лых

Молодцов, что мы изда́вна

Называли козаками.

Сошед с Дона, к Ворисфену

Мы стопы свои направим.

Там Владимир, страны многи

Покорив своей державе,

В граде Киеве престольном

Княжил в блеске пышна сана

Над обширным царством русским,

Окружен всегда толпою

Славных рыцарей российских;

Он для памяти потомства

Живет в Несторе и в сказках.

О, блажен, блажен сугубо!

Со Днепра пойдем к Дунаю;

На могиле древней мшистой

Мы несчастного Назона

Слезу жаркую изроним.

От Дуная морем Черным

Поплывем ко Геллеспонту

И покажем ту дорогу,

По которой плывши смело

Войны росские возмогут,

Византии стен достигши,

На них твердо водрузити

Орлом славно росско знамя.

Но то скоро ли свершится?

Будто время уж настало,

Мне то снилося недавно —

Хотя снилось, но не знаю,

Когда будет, – не пророк я,

Но то знаю – оно будет.

Я к Бове теперь отправлюсь.

А ты, милый друг читатель,

Если лучшее познанье

О страна́х сих иметь хочешь,

Читай Бишинга – от скуки.

Песнь первая

Ветр попутный веет тихо

В белый парус корабельный.

Там на палубе летяща

Корабля, что волны зыбки

Рассекал на влажном поле,

Бова сидя, песнь унылу

Пел и в гусли златострунны

Бряцал легкими перстами.

Пел, стенал, бряцал и плакал,

Лил потоки слез горючих.

«Что возможет, ах, сравниться

С лютой горестью моею,

Кто быть может столько бедствен,

Столько бедствен, как Бова?

Лишь светило дня блестяще

Мои очи озарило,

Грусти, горе и печали

Мне досталися в удел.

Желчь сосал я вместо пищи

Из сосцов змеиных лютых,

Колыбель мою качали

Скорбь угрюмая и злость.

Сирота унылый, горький!

Мой злодей мне мать родная!

Она жизнь мою хотела

Чуть расцветшую прервать.

Я один меж всей природы,

Я во всей вселенной странник

И пустынник между тварей,

Всех родившихся в любви.

Ах, уныло мое сердце,

Не знай лютой сея страсти:

Ей горят сердца преступны,

А ты будь всегда ей враг».

Песнь скончал, поставил гусли;

Пригорюнясь, взор ко брегу,

Что вдали едва синеет,

Обратил и, воздохнувши

Тяжело, вещал он тако:

«Ты прости, страна родная,

Ты прости, прости навеки.

Мать жестока, мать сурова,

О тебе я не жалею».

Слыша речи столь унылы,

Слыша песни столь плачевны,

Подошла к Бове старуха,

Что в артели корабельной

Должность важну отправляла

Метрдотеля, иль – стряпухи.

Хоть всю жизнь на синем море

Провела она с лет юных

В шайке лютых и свирепых,

Ко сребру и злату алчных,

Сих варягов и норманов,

Коим прозвище в дни наши

Не разбойники морские,

Не наездники, не воры,

Сохрани нас бог, помилуй,

Чтоб их н́азвали столь мерзко,

Не арабы марокански,

Не алжирцы, не тунисцы,

Но те люди благородны,

Что без страха разъезжают

В те суровые годины,

Как яр Позвизд с Чернобогом,

Пеня волны, окропляют

Их верхи людскою кровью;

Грабят всех – без наказанья.

Хотя выросла старуха

Среди шума волн и ветров,

При воззрении всегдашнем

На жестокости Арея,

Средь стенаний, вопля, крика

Умирающих злой смертью,

Или злее самой смерти

Во оковах срамных, тяжких

Иль железныя неволи,

Иль рабства́ насилья дерзка, —

Но была старуха наша

Мягка сердцем и душою

И с седым своим затылком

Равнодушно не взирала,

Как молоденький детинка

Проливал горючи слезы.

Была ль то одна в ней жалость,

Иль в старухе кровь играла,

Того повесть, хотя верна,

Не оставила на память.

Наша повесть только пишет,

Что, подшед к Бове поближе,

Она руки распростерла

И к иссохшей своей гр́уди

Прижимала Бову крепко.

«Столь ты юн, но столь ты бедствен! —

Возгласила стара ведьма

(Ведьма добра, мягкосерда,

Не как киевские ведьмы,

Что к чертям с визитом ездят

На ухвате без уздечки). —

Ты открой свое мне сердце,

Забудь горе на минуту.

Моя власть хоть невелика,

Хоть у всех я здесь служанка,

Но мои старанья нежны

Облегчат твою судьбину».

Говоря сие, отводит

Бову в малую каюту,

Где старуха наша нежна

Обед братьям всем готовит.

Тут, согрев и накормивши,

Бову нежно обнимает,

Очи мокры от слез горьких

Отирает поцелуем.

«Скажи мне, – она вещает, —

Скажи мне свою кручину,

Свою участь мне сурову!»

Бова нежно имел сердце,

В первый раз чрез многи годы

Ощущает он отраду,

Сладость ласки, сладость дружбы.