– Он был шаманом, – пояснил старый охотник на тюленей. – По-моему, тартары признали в нем шамана еще до того, как приняли его к себе. Ну и процедура это сверление! Продолжается день и две ночи. Они сверлят с помощью лука, как при добывании огня.

– Ну, тогда понятно, почему его команда так ему подчинялась, – сказал Сэм Канзино. – Это были самые отпетые мошенники, каких я только видел, но перед ним они все ходили на задних лапках. Я-то думал, они просто боятся его ругани. Но если он был шаманом, это объясняет их поведение еще лучше. Но знаешь, до чего же он был любопытный! Сущий волк – если вцепится, так уж не отпустит. Он вытряс из меня все, что я знал о тех краях, о повадках разных там росомах и лисиц. А ведь этот чертов капкан здорово его покалечил: рана на ноге была открытая, а он знай себе записывал результаты действия кровяного мха, мерял себе температуру, а потом следил за формой рубца – словом, отмечал каждую мелочь… Чудак, что и говорить. В него влюбилась одна ведьма, так он дал ей от ворот поворот.

– Да неужто? – сказал Ли, вспомнив о красоте Серафины Пеккала.

– Зря это он, – вставил охотник на тюленей. – Если ведьма предлагает тебе любовь, надо соглашаться. А откажешься – пеняй на себя. Это все равно что выбор между счастьем и горем. Чего ты никак не можешь сделать, так это не выбрать ни того, ни другого.

– Наверное, у него была какая-то причина, – сказал Ли.

– Если он не совсем чокнутый, причина должна была быть серьезная.

– Он всегда был упрямый, – сказал Сэм Канзино.

– Может, хранил верность другой женщине, – предположил Ли. – А я слышал о нем еще кое-что: он якобы знал, где находится один волшебный предмет – не знаю уж, что это за штука, – который способен защитить своего хозяина от чего угодно. Вы когда-нибудь об этом слыхали?

– Я слыхал, – отозвался охотник на тюленей. – У него самого этой вещи не было, но он знал, где ее найти. Один человек пытался заставить его рассказать о ней, но Грумман его убил.

– А его деймон! – сказал Сэм Канзино. – Тоже странный. Это была орлица, черная орлица с белой головой и грудью. Я таких в жизни не видал и не знаю, как они называются.

– Скопа у него была, – вступил в разговор бармен, услышавший последние слова. – Вы говорите про Стэна Груммана? Его деймон – скопа. Орел, который питается рыбой.

– И что с ним случилось, с Грумманом? – спросил Ли Скорсби.

– Ввязался в войны скрелингов где-то в Берингландии. Там его и застрелили, наповал. Это последнее, что я о нем слышал, – ответил охотник на тюленей.

– А я слышал, что ему голову отрезали, – сказал Ли Скорсби.

– Нет, вы оба ошибаетесь, – возразил бармен, – а вот я знаю точно, потому что говорил с одним эскимосом, который его сопровождал. По-моему, они разбили лагерь где-то на Сахалине, и на них сошла лавина. Грумман погребен под сотнями тонн камней. Этот эскимос видел, как он погиб.

– Чего я не могу понять, – сказал Ли, пуская бутыль по кругу, – так это чем он занимался. Может, искал нефтяные месторождения? Был военным? Или двигал науку? Ты упомянул о каких-то измерениях, Сэм. Что ты имел в виду?

– Они измеряли свет звезд. И северного сияния. Северное сияние – это был его пунктик. Хотя в первую очередь он, по-моему, занимался раскопками. Искал всякие древние вещицы.

– Я знаю, кто мог бы рассказать вам больше, – произнес охотник на тюленей. – В горах есть обсерватория Императорской академии Московии. Они вам расскажут. Он поднимался туда не раз.

– Да зачем тебе все это, Ли? – спросил Сэм Канзино.

– Он мне малость задолжал, – ответил аэронавт.

Это объяснение было настолько удовлетворительным, что все их любопытство мигом улетучилось. Разговор переключился на тему, которая теперь волновала всех и каждого: собеседники стали обсуждать бросающиеся в глаза катастрофические изменения в природе.

– Рыбаки говорят, что могут проплыть на своих судах прямо в новый мир, – сообщил охотник на тюленей.

– А что, разве есть новый мир? – поинтересовался Ли Скорсби.

– Пусть только разойдется этот чертов туман, и мы его сразу увидим, – уверенно заявил охотник. – Когда это случилось, я был на каяке в открытом море и как раз повернул к северу. Ну и зрелище, скажу я вам, – никогда его не забуду! Вместо того чтобы опускаться за горизонт, земля шла и шла прямо вперед. Я смотрел в даль, и на сколько хватал глаз там были земля и берега, горы, бухты, зеленые деревья и кукурузные поля – они заполнили все небо. Ей-богу, друзья, чтобы такое увидеть, стоило горбатиться пятьдесят лет. Там, в небе, было так красиво, что я пошел бы туда на веслах и даже не оглянулся, но тут накатил туман…

– В жизни не видал такого тумана, – буркнул Сэм Канзино. – Бьюсь об заклад, он будет стоять месяц, а то и больше. Но если ты хочешь получить должок со Станислауса Груммана, тебе не повезло, Ли: парень уже на том свете.

– А! Вспомнил его тартарское имя! – воскликнул охотник на тюленей. – Я вспомнил, как они называли его, когда сверлили ему голову. Джопари – вот как.

– Джопари? Никогда не слыхал ничего похожего, – сказал Ли. – Смахивает на что-то японское. Как бы там ни было, я хочу вернуть свои деньги и попробую найти если не самого Груммана, то хотя бы его наследников. А может, со мной разочтется за него Германская академия. Попробую навести справки в обсерватории – пускай дадут мне какой-нибудь адресок.

Обсерватория была расположена севернее, на приличном удалении от поселка, и Ли Скорсби нанял нарты с собачьей упряжкой и погонщика. Найти человека, который отважился бы ехать в тумане, было непросто, но красноречие аэронавта или его деньги сделали свое дело, и после долгого торга один старый тартарин с Оби согласился доставить Ли в нужное место.

Погонщик не полагался на компас, иначе он не рискнул бы отправиться в это путешествие. Он ориентировался по приметам, и в этом ему помогал его деймон, песец, который сидел на передке нарт и внимательно принюхивался, определяя путь. Ли, по старой привычке не расстающийся с компасом, уже заметил, что магнитное поле Земли находится в таком же нестабильном состоянии, как и все прочее.

Когда они остановились, чтобы сварить кофе, старый погонщик сказал:

– Это уже бывало прежде – то, что мы видим сейчас.

– Небо раскрывалось и раньше? Неужели?

– Много тысяч поколений назад. Мой народ помнит. Очень, очень давно, много тысяч поколений.

– И что об этом рассказывают?

– Небо раскрывается, и духи начинают свободно летать между тем миром и этим. Земля ходит под ногами. Лед тает, потом намерзает снова. Через какое-то время духи закрывают дыру. Заделывают ее как могут. Но ведьмы говорят, небо в том месте, за Северным Сиянием, остается тонким.

– Что же теперь будет, Умак?

– То же, что и прежде. Все снова вернется к старому. Но только после большой беды, большой войны. Войны духов.

Погонщик замолчал, и скоро они поехали дальше, медленно пробираясь среди холмов, рытвин и обнажившихся скал, темнеющих в белесом тумане. Наконец старик сказал:

– Обсерватория наверху. Отсюда иди сам. На нартах нельзя – слишком крутой подъем. Если хочешь ехать обратно, я подожду здесь.

– Да, я хочу поехать обратно, когда сделаю свои дела, Умак. Разведи костер, друг мой, и отдохни пока. Я вернусь часа через три-четыре.

Посадив Эстер за пазуху, Ли Скорсби двинулся в гору, и после получаса ходьбы по крутой тропинке перед ним вдруг выросла кучка домиков, словно опущенных сюда только что чьей-то гигантской рукой. Но это впечатление возникло лишь потому, что туман на секунду рассеялся; когда он сгустился вновь, домики опять почти исчезли из виду. Ли смутно различал впереди огромный купол главной обсерватории, а в стороне еще один, поменьше. Административные и жилые корпуса располагались между ними. Свет из окон нигде не пробивался наружу*, наверное, затемнение было сделано специально, чтобы не мешать наблюдениям в телескоп.

Через несколько минут после прибытия Ли уже беседовал с группой астрономов, жаждущих услышать от него свежие новости: ведь мало кому из ученых туман досаждает так сильно, как исследователям небесных явлений. Он рассказал им обо всем, что видел, а когда с этим было покончено, спросил о Станислаусе Груммане. Астрономов никто не навещал уже много недель, и они соскучились по разговору.