Он вернул библиотекарше микрофильмы и спросил у нее:

– Простите, вы не знаете адреса Института археологии?

– Могу посмотреть… Ты из какой школы?

– Сент-Питерс, – ответил Уилл.

– Это ведь не в Оксфорде, правда?

– Нет, в Гэмпшире. Мы с классом здесь на учебной экскурсии. Что-то вроде тренировочных изысканий на геологические и экологические темы…

– Понятно. Так что тебе надо… Археологии… Ага, вот он.

Уилл записал адрес и номер телефона, а потом, поскольку мог без всякого риска признаться, что не ориентируется в Оксфорде, спросил, как найти институт. Оказалось, что это недалеко. Он поблагодарил библиотекаршу и двинулся туда.

Лира вошла в здание и увидела у подножия лестницы широкий стол, за которым сидел дежурный.

– Ты куда? – спросил он.

Это было все равно что снова очутиться дома. Она почувствовала, как Пан весело трепыхнулся у нее в кармане.

– Мне надо кое-что передать на третий этаж, – сказала она.

– Кому?

– Доктору Листеру.

– Доктор Листер на четвертом. Если у тебя что-то для него есть, оставь мне, а я ему сообщу.

– Спасибо, но он не может ждать. Он только что сам меня за этим послал. Вообще-то это не вещь, просто мне велели передать ему на словах.

Дежурный подозрительно посмотрел на нее, но при необходимости Лира умела прикинуться такой вежливой, послушной и вместе с тем туповатой девочкой, что его подозрения рассеялись: он кивнул ей и снова уткнулся в свою газету.

Конечно, алетиометр не называл Лире никаких фамилий. Она прочла имя доктора Листера на одном из ящичков для писем за спиной дежурного: ведь если сделать вид, что ты кого-то знаешь, тебя скорее пропустят внутрь. В некоторых отношениях Лира знала мир Уилла лучше, чем он сам.

На третьем этаже она вступила в длинный коридор; за одной из открытых дверей был пустой лекционный зал, а за другой, в комнате поменьше, двое ученых обсуждали что-то у доски. И эти помещения, и стены в коридоре были простыми, голыми и скучными, что, на взгляд Лиры, говорило о бедности и не вязалось со славой и ученостью обитателей Оксфорда; однако кирпичные стены покрывал ровный слой краски, а тяжелые деревянные двери и гладкие стальные перила выглядели отнюдь не дешевыми. Что ж, подумала она, пора бы уже привыкнуть к странностям этого мира.

Вскоре она нашла дверь, о которой говорил ей алетиометр. На ней висела табличка «Лаборатория по изучению скрытой массы», а под этим кто-то нацарапал буквы R.I.P.[1] Другая рука подписала снизу карандашом: «Руководитель – Лазарус».

Это ничего Лире не объясняло. Она постучала, и женский голос ответил:

– Войдите.

За дверью оказалась маленькая комнатка, загроможденная шаткими штабелями папок и книг; белые доски на стенах были испещрены цифрами и формулами. К двери с внутренней стороны был пришпилен рисунок, похожий на китайский. Через открытый проем в глубине Лира увидела вторую комнату, где стояла в тишине какая-то сложная антароаппаратура.

Лира слегка удивилась тому, что ученый, которого она искала, оказался женщиной; но алетиометр не обещал, что это будет мужчина, а от здешнего мира, в конце концов, можно было ждать всего. Женщина-ученый сидела у прибора с маленьким стеклянным экраном, на котором светились цифры и рисунки, а перед ней, на подносе из слоновой кости, лежали маленькие грязноватые кубики с нарисованными на них буквами алфавита. Она ткнула пальцем в один из них, и экран погас.

– Ты кто? – спросила она.

Лира притворила за собой дверь. Помня о предупреждении алетиометра, она собралась с силами и сделала то, чего в обычных условиях от нее трудно было добиться: сказала правду.

– Я Лира Сирин, – ответила она. – А вас как зовут?

Женщина поморгала. Лира решила, что ей, наверное, под сорок: она выглядела чуть старше, чем миссис Колтер, у нее были короткие черные волосы и румяные щеки. Под ее расстегнутым белым халатом виднелись зеленая рубашка и синие холщовые штаны, которые, похоже, были излюбленной одеждой многих обитателей этого мира.

Когда Лира задала свой вопрос, женщина провела рукой по волосам и сказала:

– Что ж, ты – это вторая неожиданность за сегодняшний день. Я доктор Мэри Малоун. Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне про Пыль, – ответила Лира, поглядев по сторонам и убедившись, что больше в комнате никого нет. – Я знаю, что вы о ней знаете, и могу это доказать. Пожалуйста, расскажите.

– Про пыль? О чем это ты?

– Может быть, вы называете ее по-другому. Она состоит из элементарных частиц. В моем мире ученые называют их частицами Русакова, но чаще говорят о них просто как о Пыли. Эти частицы нелегко обнаружить, но они приходят из космоса и оседают на людях. Правда, на детях их почти нет. Больше всего на взрослых. А еще одну вещь я узнала только сегодня: я была в музее недалеко отсюда и видела там старые черепа с дырками вроде тех, что делают тартары, и вокруг них было гораздо больше Пыли, чем вокруг другого черепа, в котором нет такой дырки. Когда был бронзовый век?

Женщина смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Бронзовый век? Господи боже, не знаю; по-моему, около пяти тысяч лет назад, – сказала она.

– Ага, тогда они все перепутали, когда писали свою карточку. Черепу с двумя дырками целых тридцать три тысячи лет.

Тут она остановилась, потому что у доктора Малоун был такой вид, словно она вот-вот упадет в обморок. Яркий румянец совсем сошел с ее щек, одну руку она положила на грудь, другой сжимала подлокотник стула, а челюсть у нее отвисла.

Упрямая и озадаченная, Лира ждала, пока она оправится от изумления.

– Кто ты? – наконец спросила женщина.

– Лира Си…

– Нет, откуда ты взялась? Что ты за чудо? Откуда ты все это знаешь?

Лира устало вздохнула: она и забыла, до чего занудными бывают порой эти ученые. Таким людям трудно говорить правду, потому что вранье им понять гораздо легче.

– Я пришла из другого мира, – начала она. – И в нашем мире тоже есть Оксфорд, вроде этого, только другой. Оттуда я и пришла. И…

– Постой, постой. Откуда ты, говоришь?

– Из другого места, – сказала Лира более осторожно. – Не отсюда.

– Ах, из другого, – повторила женщина. – Понимаю. То есть мне кажется, что я тебя понимаю.

– И мне нужно выяснить про Пыль, – объяснила Лира. – Потому что священники в моем мире… в общем, они боятся Пыли и считают ее первородным грехом. Так что это очень важная вещь. А мой отец… Нет, – горячо воскликнула она и даже притопнула, – я не то хотела сказать. Я все говорю неправильно.

Доктор Малоун посмотрела на отчаянно нахмуренное лицо Лиры и ее сжатые кулаки, на синяки под глазом и на ноге и сказала:

– Боже мой, детка, успокойся…

Она оборвала сама себя и потерла глаза, красные от усталости.

– Зачем я тебя слушаю? – продолжала она. – Должно быть, я сошла с ума. Но ведь это и вправду единственное место в мире, где ты можешь получить ответ на свой вопрос, хотя нас вот-вот закроют… Эта Пыль, о которой ты говоришь, очень похожа на то, что мы уже довольно давно изучаем, а когда ты рассказывала о черепах в музее, меня прямо как током ударило, потому что… Да нет, это уж слишком. Я просто вымоталась. Поверь мне, я хочу тебя выслушать, только не сейчас, пожалуйста. Я ведь уже сказала, что нас собираются закрыть? Мне отвели неделю, чтобы подготовить предложение для комиссии по финансированию, но у нас нет ни малейшей надежды…

Она широко зевнула.

– А какой была первая сегодняшняя неожиданность? – спросила Лира.

– Первая? Один человек, на чью помощь я рассчитывала, отказался от поддержки нашего предложения – того самого, которое я готовлю для комиссии по финансированию. Впрочем, это не так уж неожиданно.

Она зевнула снова.

– Сварю-ка я кофе, – пробормотала она. – Иначе засну. Будешь со мной?

Она наполнила электрический чайник и стала насыпать в кружки растворимый кофе, а Лира тем временем разглядывала китайский рисунок на двери.