Литмир - Электронная Библиотека
Там, вдали от людей,
На небесах недосягаемых…
(«Статуям богов»)
Последнее и верное прибежище — одиночество…
(«Фиалки для Ларры»)

В краткой, но содержательной автобиографии, представляющей собой вступительную статью к третьему изданию книги «Действительность и желание» (под этим названием опубликованы стихи, написанные в период с 1924 по 1963 г.), Сернуда делает попытку объяснить причины такой двойственности. «Мои убеждения, — пишет он, — подобно легендарным колоколам затонувшего города, звонящим время от времени, частой своею сменою порой наводили меня на мысль, что и они, вероятно, были всего лишь моей легендой, моей фантазией. Иногда же мне казалось, что они существуют в моем подсознании. Так, после длительных периодов безверия, в минуты Sturm und Drang[8] — например, после гражданской войны или во время любовных страданий, о которых идет речь в „Поэмах о красоте человека“, — эти убеждения вновь появлялись на свет божий в соответствии с моими потребностями. И потому я спрашиваю себя: а не являются ли они всего лишь эгоистическим отражением моей потребности в них, не имея, таким образом, права называться собственно убеждениями?» Объяснение это напоминает другое, в поэтической форме высказанное в двух строчках из предпоследней книги Сернуды «Отсчитанные часы»:

И так, когда не веришь ни во что,
Ты временами все же веришь…
(«День другой»)

Этот дуализм Сернуды, отмеченный, в числе прочих, и американским критиком Робертом К. Ньюменом,[9] перекликается с идеями двух выдающихся писателей современности — во-первых, с девизом Андре Жида «Во мне сходятся противоположности», а во-вторых, со словами Ф. Скотта Фицджеральда, высказанными в начале его потрясающей автобиографии «The Crack-up»:[10]«Признак интеллекта высшего порядка заключается в умении сосредоточиться одновременно на двух противоположных друг другу идеях, не теряя при этом способности мыслить». Решая комплекс проблем, с которыми сталкивается Сернуда как поэт и человек (отношение к родине и соотечественникам, ответственность писателя, проблемы, порожденные промышленным прогрессом, жизнью в изгнании и т. д.), он исходит из двойственного видения мира, которое состоит из двух посылок, не только различных между собой, но и прямо противоположных друг другу. Время от времени мы видим, как он переходит от первой ко второй и обратно, ни на одной из них не останавливаясь окончательно.

В упомянутой вступительной статье к сборнику «Действительность и желания» Сернуда пишет о «единстве противоположностей, столь необходимом в нашей жизни», и отмечает, что борьба между ними оказывается, по крайней мере для него, плодотворной. Достаточно одного лишь взгляда на его творчество, чтобы сразу же заметить благотворное влияние этой двойственности. С одной стороны, он подчеркивает революционную роль поэта и признает значение социального фактора в создании произведений искусства. С другой стороны (хотя раны, нанесенные войной, еще не затянулись), он выступает против участия в политической борьбе в таких выражениях, что их стоит привести здесь in extenso:[11]«Редко какой поэт во время исторических событий в жизни общества не слышит в свой адрес упреков в пассивности. Как будто активность поэта не заключается прежде всего в его творчестве!» Анализируя веру Гальдоса в то, что развитие промышленности и науки обогатит наше отсталое общество духовно, он пишет: «Испания, как и во времена Гальдоса, по-прежнему испытывает необходимость в индустриализации и научном прогрессе». В то же время представление об образе жизни в современных индустриально развитых странах, составленное им за долгие годы изгнания сначала в Англии (1938–1947 гг.), а затем в Соединенных Штатах (1947–1952 гг.), вызывает в нем — «испанце по принуждению», каким он сам себя считает, — глубокое и чисто испанское по своему духу презрение к англосаксонскому типу общества, в котором процветает культ товарно-денежных отношений. Начиная с «Облаков», неприязнь эта постепенно углубляется:

Чтó стóит этот мрачный, северный кошмар —
Практичный и утилитарный мир,
Потеки мерзкие тумана и ужасная тоска?
(«Соловей на камне»)
Эти практичные, алчные люди,
Что в жизни ищут только прибыль…
(«Портрет современника»)
Вам, в земле копающимся муравьям,
Вам, жалким торгашам, все прибирающим к рукам —
и в том числе принадлежащее не вам…
(«Орел и роза»)

Столкновение с этим миром вызывает в душе Сернуды такие чувства, которые побуждают его — как побуждали когда-то Унамуно, Ганивета и других представителей поколения 1898 года, порою даже и Мачадо, — писать стихи, восхваляющие примитивные «добродетели» нашего общества, не вступившего еще на путь индустриального развития (чем, кстати, до сих пор грешат некоторые из наиболее известных молодых «прогрессистов»).

Их жизнь не искалечена торжественною ложью,
Как в мрачной преисподней серых городов…
Здесь праздность — корма жизни, красота — в почете,
И юность не спешит, а алчность беспробудно спит…
(«Прилив в Сансуэнье»)

И все же, пожалуй, ярче всего эта двойственность проявляется в прекраснейшем «Испанском диптихе», вошедшем в последнюю книгу Сернуды «Развеянные химеры» (1962 г.). Стихотворение состоит из двух частей, названия которых («Как жаль, что это родина моя» и «Как хорошо, что родина твоя») уже сами по себе свидетельствуют о внутренней противоречивости, отличавшей это замечательное произведение. Возражая против широко бытующего мнения, что стихи его навеяны оторванностью от родины и ностальгией, Сернуда отвечает на невежество и ограниченность критиков:

Звучит в душе поэта много голосов:
Прислушайся к их строю — он так точен,
И тот, что главный, по оценкам знатоков, —
Один всего лишь среди прочих.
(«Испанский диптих»)

Гражданская война, резко изменившая направление испанской истории, драматическим образом повлияла также на жизнь и литературный облик Сернуды, Если творчество его в период, начинающийся «Профилем ветра» и заканчивающийся «Воззваниями», представляет собой удачный синтез ряда литературных влияний и течений (классицизма, романтизма, сюрреализма), то братоубийственная война, последовавшая за военным мятежом, настолько потрясла поэта, что пробудила в душе его богатейшую и разнообразнейшую гамму новых переживаний и чувств, глубина и достоверность передачи которых не знают себе равных в современной испанской поэзии. До 1936 года поэзия Сернуды развивается по пути совершенствования стиля, продолжая художественную традицию, восходящую к Гарсиласо, Беккеру и французским сюрреалистам. После гражданской войны в творчестве поэта появляется новая координата — отражение исторических обстоятельств (которые привели, вдобавок к моральной отчужденности, к изгнанию Сернуды из Испании), придающая его стихам ту самую поразительную насыщенность, что нас так покоряет. Для многих писателей его поколения, как и он эмигрировавших после поражения Республики, изгнание означает перерыв в их творчестве и приводит к тому, что все они живут, в большей или меньшей степени, лишь старыми литературными заслугами. Для Сернуды же, напротив, изгнание становится настоящей школой, дисциплинирующей поэта, и мы видим, как дар его совершенствуется из года в год, преодолевая трудный путь от «Облаков» к «Развеянным химерам». Совершенствование это идет, как мы убедимся, сразу по двум направлениям — тематическому и стилистическому. Жизненный опыт, приобретенный им после отъезда из Андалусии в Шотландию, а также чтение Блейка, Вордсворта, Браунинга, Йитса и Элиота придают творчеству Сернуды более зрелый характер, помогают ему избавиться от известной напыщенности и экстравагантности, которыми страдают ранние произведения. Вспоминая о том, что дало для становления его как поэта пребывание в Англии, Сернуда пишет: «Я научился по возможности избегать двух недостатков, которыми нередко грешат литераторы. Первый из них — pathetic fallacy (кажется, так назвал его Рескин), что с английского можно перевести как „чрезмерная сентиментальность“. Когда мне удается избежать ее, сам процесс моих переживаний как бы становится объективным, и перед читателем предстает уже не только конечный их результат, не один лишь набор субъективных впечатлений. Второй недостаток — pupre patch, или „напыщенность стиля“, злоупотребление красотой и изящностью выражения. Я научился жертвовать сочетаниями слов, которые нравятся мне сами по себе, ради основной темы произведения, ради общего замысла композиции».

вернуться

8

Здесь: бурь и потрясений (нем.).

вернуться

9

«Insula», numero-homenaje, febrero de 1964. — Прим. автора.

вернуться

10

«Крах» (англ.) — автобиографическая книга-исповедь Ф. С. Фицджеральда.

вернуться

11

Здесь: полностью, целиком (лат.).

3
{"b":"221215","o":1}