— Да, очень хорошо.
— Я не знаю, чтоже хорошаго. Иду, какъ и всѣ.
Но чѣмъ больше онъ ходилъ, тѣмъ больше оживлялся, [391]забывалъ удерживаться и сталъ естествененъ и красивъ въ своихъ движеніяхъ.
— Ну, а съ горы? — сказалъ молодой человѣкъ.
Она ничего на сказала, но посмотрѣла на него.
[392]— Попробовать, забылъ ли.
Онъ перебѣжалъ кругъ и пошелъ къ горамъ.
Всѣ смотрѣли на него и скоро увидали, какъ онъ, нагнувшись напередъ, на одной ногѣ скатился за дилижаномъ и смѣясь прибѣжалъ на кругъ.
— Ну вотъ всѣ штуки показалъ, — сказалъ онъ.
Онъ сталъ еще веселѣе и оживленнѣе отъ движеній; но на лицѣ Кити вдругъ опять остановилась холодность.
«Да, я воображаю, какъ я глупъ и смѣшонъ, щеголяя своими ногами», подумалъ онъ, и опять ему стало стыдно и безнадежно.
Кити подбѣжала [393]къ скамейкѣ и кликнула катальщика подкрѣпить конекъ. [394]Левинъ хотѣлъ взять въ руки ея ножку; но она рѣшила, что не стоитъ того, и побѣжала въ домъ снимать коньки. [395]Левинъ снялъ и свои и, выходя, встрѣтилъ ее, когда она мелкимъ шажкомъ переходила черезъ ледъ, и подалъ ей руку до дорожки.
Мать встрѣтила ее. [396]
— Четверги, нынче, какъ всегда, мы принимаемъ, — сказала она сухо. — Скажите, пожалуйста, Мишѣ, вы съ нимъ, чтобъ онъ пріѣхалъ къ намъ нынче. Да вотъ и онъ самъ. [397]
Дѣйствительно, Князь Мишута въ оживленномъ разговорѣ съ извѣстнымъ кутилой Стивой Красавцевымъ, съ шляпой на боку и съ развѣвающимися и сливающимися съ сѣдымъ бобромъ бакенбардами, блестя звѣздочками глазъ, смѣясь и кланяясь направо и налѣво всѣмъ знакомымъ, какъ олицетвореніе спокойствія душевнаго и добродушнаго веселья, шелъ имъ навстрѣчу.
— Ну чтожъ, ѣдемъ, — сказалъ онъ Левину.
— Да, поѣдемъ, — уныло отвѣчалъ Левинъ, провожая глазами садившуюся въ карету красавицу.
— Къ Дюссо или въ Эрмитажъ?
— Мнѣ все равно.
— Ну, въ Англію, — сказалъ Князь Мишута, выбравъ Англію потому, что онъ въ ней былъ менѣе всего долженъ.
— У тебя есть извощикъ? Ну, и прекрасно, а то я отпустилъ карету. Не взять ли Красавцева? Онъ добрый малый. Ну, не возьмемъ, какъ хочешь. Что ты унылый? Ну, да переговоримъ.
И они сѣли на извощика. Всю дорогу они молчали. Левинъ, сдавливаемый всю дорогу на узкомъ сидѣньи толстымъ тѣломъ Князя Мишуты, думалъ о томъ, говорить ли и какъ говорить съ Княземъ Мишутой о его свояченицѣ, а Князь Мишута дорогой сочинялъ menu обѣда.
— Ты вѣдь любишь тюрбо? — сказалъ онъ ему, подъѣзжая.
V.
Въ характерѣ [398]Князя Мишуты не было и тѣни притворства, но когда [399]Левинъ вошелъ вмѣстѣ съ нимъ въ Эрмитажъ, онъ не могъ не замѣтить нѣкоторой особенности выраженія сдержаннаго сіянія на лицѣ и во всей фигурѣ [400]Князя Мишуты, когда онъ снималъ пальто, въ шляпѣ на бекрень вошелъ въ столовую и отдавалъ приказанья липнувшимъ за нимъ Татарамъ во фракахъ и съ салфетками и когда онъ кланялся на право и на лѣво и тутъ нашедшимся знакомымъ и подошелъ къ буфету и мило по французски пошутилъ съ француженкой въ эквилибристическомъ шиньонѣ и всей казавшейся составленной изъ poudre[de] riz, vinaigre de toilette [401]и лентъ и кружевъ.
— Сюда, Ваше Сіятельство, пожалуйте, здѣсь не обезпокоятъ Ваше Сіятельство, — говорилъ особенно липнувшій старый, свѣтлый Татаринъ.
— Пожалуйте шляпу, Ваше Сіятельство, — говорилъ онъ [402]Левину, въ знакъ почтенія къ [403]Князю Мишутѣ ухаживая и за его гостемъ.
И мгновенно растеливъ еще свѣжую скатерть на кругломъ столѣ подъ бронзой и передъ бархатными стульями и диванами и между зеркалами, со всѣхъ сторонъ отражавшими красивое, сіяющее, красноватое лицо [404]Князя Мишуты, унылое [405]будничное лицо Левина и вьющуюся фигуру Татарина съ его бѣлымъ галстукомъ, широкимъ тазомъ и развѣтвляющимися на заду фалдами фрака.
— Пожалуйте, — говорилъ Татаринъ, подавая карточку и не обращая вниманія на звонки изъ-за двери. — Если прикажете, Ваше Сіятельство, отдѣльный кабинетъ сейчасъ опростается, — говорилъ онъ. — Князь Голицынъ съ дамой. Устрицы свѣжія получены.
— А, устрицы. — Князь Мишута задумался. — Не измѣнить ли планъ, Левинъ? [406]
Онъ остановилъ [407]палецъ на картѣ, и лицо его выражало напряженіе мысли.
— Хороши ли устрицы? Ты смотри.
— Вчера получены.
— Такъ чтожъ, не начать ли съ устрицъ, а потомъ ужъ и весь планъ измѣнить, Левинъ?
— Мнѣ все равно. Мнѣ лучше всего щи и каша; но вѣдь здѣсь нѣтъ.
— Каша а ла Рюсъ. Прикажете? — сказалъ Татаринъ, нагибаясь надъ Левинымъ.
— Нѣтъ, без шутокъ, что ты выберешь, то и хорошо. [408]Я побѣгалъ на конькахъ, и [409]ѣсть хочется. И не думай, — прибавилъ онъ, замѣтивъ грустное выраженіе на лицѣ Облонскаго, — чтобъ я не оцѣнилъ твой выборъ. Я съ удовольствіемъ поѣмъ хорошо.
— А, ну это такъ, — повеселѣвъ сказалъ Мишута. — Ну, такъ дай ты намъ, братецъ ты мой, устрицъ 5 дюжинъ, супъ съ кореньями.
— Принтаньертъ, — подхватилъ Татаринъ, но Степанъ Аркадьичъ, видимо, не хотѣлъ ему доставлять удовольствія называть по французски кушаньи.
— Съ кореньями, знаешь? Потомъ Тюрбо подъ густымъ соусомъ, потомъ… Ростбифу, да смотри, чтобъ хорошъ былъ, — да этихъ каплуновъ, ну и консервовъ.
— Слушаю-съ.
Татаринъ, вспомнивъ манеру Степана Аркадьича не называть по картѣ, не повторялъ всякій разъ за нимъ, но доставилъ себѣ удовольствіе повторить весь заказъ по картѣ:
— Тюрбо, Сосъ бомарше, Poularde à l’estragon, Macedoin[e] du fruit.
И тотчасъ, какъ на пружинахъ, положивъ одну переплетенную карту, подхвативъ другую — карту винъ, понесъ ее къ Мишутѣ.
— Что же пить будемъ?
— Я шампанское, — отвѣчалъ [410]Левинъ.
— Какъ, сначала? А впрочемъ правда, пожалуй. [411]Ты любишь Oeil de Perdrix? [412]Ну, такъ этой марки [413]къ устрицамъ подай, а тамъ видно будетъ.
— Столоваго какого прикажете?
— Нюи подай, вотъ это.
— Слушаю-съ. Сыру вашего прикажете?
— Ну да, пармезанъ. Ты другой любишь?
И Татаринъ съ развѣвающимися фалдами надъ широкимъ тазомъ полетѣлъ и черезъ пять минутъ влетѣлъ съ блюдомъ открытыхъ устрицъ съ шаршавыми раковинами и съ бутылкой. [414]
Князь Мишута перекрестился маленькимъ крестикомъ надъ жилетной пуговицей, смявъ крахмаленную салфетку, засунулъ ее себѣ за жилетъ и взялся за устрицы.
— А не дурны, — говорилъ онъ, серебряной вилочкой сдирая съ перламутровой раковины и шлюпая, проглатывая ихъ одну за другой и вскидывая влажные и блестящіе глаза то на Левина, то на Татарина. [415]
Левинъ лѣниво ѣлъ непитательное блюдо, любуясь на Облонскаго. Даже Татаринъ, отвинтившій пробку и разливавшій игристое розоватое вино по разлатымъ тонкимъ рюмкамъ, поправляя свой бѣлый галстукъ, съ замѣтной улыбкой удовольствія поглядывалъ на Князя. «Вотъ это кушаютъ, служить весело».
— А ты скученъ? — сказалъ Князь Мишута, выпивая свой бокалъ. — Ты скученъ.
И лицо Облонскаго выразило истинное участіе. Его мучало то, что пріятель и собесѣдникъ его огорченъ. [416]Онъ видѣлъ, что [417]Левину хочется говорить о ней, и онъ началъ, разчищая ему дорогу:
— Чтоже, ты поѣдешь нынче вечеромъ къ Щербацкимъ? — сказалъ онъ, [418]отодвигая пустыя раковины и придвигая сыръ. [419]
— Да, я думаю, даже непремѣнно поѣду, хотя мнѣ показалось, что Княгиня неохотно звала меня.
— Что ты! Вздоръ какой! Это ея манера. [420]
— Ну, давай же, братецъ, супъ.
— Ну, такъ теперь давай длинный разговоръ.
— Да только я не знаю, говорить ли. Ну да, — сказалъ онъ, кончивъ супъ, — отчего не сказать. Такъ вотъ что. Если бы у тебя была сестра любимая, и я бы хотѣлъ жениться. Посовѣтовалъ ли бы ты ей выдти за меня?
— Я? Обѣими руками, но, къ несчастью, у меня нѣтъ сестры, а есть свояченица.
— Да я про нее и говорю, — рѣшительно сказалъ Левинъ. — Такъ скажи.
Румянецъ дѣтской покрылъ лобъ, уши и шею Ордынцева, когда онъ сказалъ это. [421]
— Про нее? — сказалъ Князь Мишута. — Но мнѣ нужно знать прежде твои планы. Ты, кажется, имѣлъ время рѣшить.
