Чурисъ погнулъ голову на сторону и медленно моргая, съ принужденнымъ вниманіемъ, слушалъ Николиньку, какъ челов ѣка, котораго нельзя не слушать, хотя онъ и говоритъ вещи, совершенно до насъ не касающіяся и нисколько неинтересныя.
— Но в ѣдь я не могу вс ѣмъ давать все, что отъ меня требуютъ. Ежели-бы я не отказывалъ вс ѣмъ, кто у меня проситъ л ѣса, скоро у меня ничего не осталось, и я не могъ бы дать тому, кто истинно нуждается. Зат ѣмъ-то я и отд ѣлилъ заказъ и опред ѣлилъ его для исправленія крестьянскаго строенія. Л ѣсъ этотъ теперь ужъ не мой, а вашъ — крестьянскій, и ужъ я имъ не могу распоряжаться, а распоряжается міръ, какъ знаетъ. Ты приходи нынче на сходку, я міру поговорю о твоей просьб ѣ, коли онъ присудитъ теб ѣизбу дать, такъ и хорошо, а у меня ужъ теперь л ѣсу н ѣтъ. Я отъ всей души желаю помочь, но д ѣло уже не мое, a мірское.
— Много довольны вашей милостью, — отв ѣчалъ смущенный Чурисъ, — коли на дворъ л ѣску ублаготворите, такъ мы и такъ поправимся.
— Н ѣтъ, ты приходи.
— Слушаю.
Николиньк ѣвидно хот ѣлось еще спросить что-то, онъ не вставалъ и посл ѣдовольно непріятнаго для него молчанія, онъ робко спросилъ, заглядывая въ пустую нетопленную печь: — Что вы ужъ об ѣдали?
Подъ усами Чуриса обозначилась н ѣсколько насм ѣшливая и вм ѣст ѣгрустная улыбка, онъ не отв ѣчалъ.
— Какой об ѣдъ, кормилецъ? — тяжело вздыхая, проговорила баба: — хл ѣбушка посн ѣдали, вотъ и об ѣдъ нашъ. За сныткой нынче ходить неколи было, такъ и щецъ сварить не изъ чего, что кваску было тамъ — ребятамъ дала.
— Нынче постъ голодный, Ваше Сіятельство, — вм ѣшался Чурисъ, — хл ѣбъ, да лукъ, вотъ и пища наша мужицкая. Еще слава-ти Господи, хл ѣбушка-то у меня, по милости Вашей, по сю пору хватило, а то сплошь и хл ѣба-то н ѣту, а луку нын ѣв ѣзд ѣнедородъ, у Михаила Брюхина за пучокъ по грошу берутъ, а покупать нашему брату не откуда. Съ пасхи, почитай, что и въ Церкву не ходилъ: — св ѣчку Микол ѣне на что купить.
Николинька зналъ въ какой б ѣдности живутъ крестьяне, но мысль эта была такъ невыносимо тяжела для него, что онъ противъ воли забывалъ истину и всякій разъ, когда ему напоминали ее, у него на сердц ѣстановилось еще грустн ѣе и тяжеле.
— Отчего вы такъ б ѣдны? — сказалъ онъ, думая вслухъ.
— Да какъ-же намъ и быть, батюшка, какъ не б ѣднымъ? Земля наша какая? вы сами изволите знать, глина, бугры, да и то, видно, прогн ѣвали мы Бога, вотъ ужъ съ холеры, почитай, хл ѣба не родитъ. Луговъ и угодьевъ опять меньше стало, которыя позаказали, которыя попридрали. Д ѣло мое одинокое, старое…, гд ѣи радъ-бы похлопоталъ — силъ моихъ н ѣту. Старуха моя больная, что ни годъ, то д ѣвчонокъ рожаетъ. В ѣдь вс ѣхъ кормить надо. Вотъ одинъ маюсь, а 7 душъ дома. — Гр ѣшенъ Господу Богу, часто думаю себ ѣ: хоть-бы прибралъ ихъ Богъ поскор ѣе, и мн ѣбы легче было, да имъ то, сердечнымъ, лучше, ч ѣмъ зд ѣсь горе мыкать. — Вотъ моя подмога, вся тутъ, продолжалъ онъ, указывая на б ѣлоголоваго, шаршаваго мальчика л ѣтъ семи, который съ огромнымъ животомъ въ это время робко подошелъ къ нему и, уставивъ изъ подлобья удивленные глаза на Николиньку, сморщился и изо вс ѣхъ силъ ковырялъ у себя въ носу. — Вотъ и подсобка, — продолжалъ звучнымъ голосомъ Чурисъ, проводя своей шаршавой рукой по лицу ребенка, — когда его дождешься; a мн ѣужъ работу не въ мочь. Старость-бы еще ничего, да грыжа меня одол ѣла. Въ ненастье хоть крикомъ кричи; a в ѣдь ужъ мн ѣдавно въ старики пора, вонъ Данилкинъ [?] Ермишка — вс ѣмоложе меня, а ужъ давно земли сложили. Ну мн ѣсложить не на кого, вотъ б ѣда моя, а кормиться надо, вотъ и бьюсь, Ваше Сіятельство.
— Какъ же быть, в ѣдь міръ не согласится съ тебя земли сложить.
— Изв ѣстно д ѣло, коли землей владать, то и барщину править надо, какъ-нибудь малаго дождусь, только будетъ милость ваша насчетъ училища его увольте, а то намедни Земской приходилъ, говорилъ Его Сіятельство гн ѣваться изволятъ, что мальчишки н ѣтъ. — В ѣдь какой у него разумъ, Ваше Сіятельство, онъ еще и ничего не смыслитъ.
— Н ѣтъ, Иванъ, мальчикъ твой ужъ можетъ понимать, ему учиться пора. — В ѣдь я для твоего-же добра говорю, ты самъ посуди, какъ онъ у тебя подрастетъ, хозяиномъ станетъ, да будетъ граммоти знать и считать будетъ ум ѣть, и въ Церкви читать, в ѣдь все у тебя дома съ Божьей помощью лучше пойдетъ, — договорилъ Николинька, стараясь выражаться какъ можно популярн ѣе.
— Не спорно, Ваше Сіятельство, да дома-то побыть некому: мы съ бабой на барщин ѣ, онъ хоть и маленекъ, а все подсобляетъ: и скотину загнать, лошадей напоить. Какой ни есть, а все мужикъ, — и онъ съ улыбкой опять провелъ рукою по его лицу.
— Все таки ты присылай его, когда ты самъ дома, и когда ему время, — слышишь.
— Слушаю, — неохотно отв ѣчалъ Чурисъ.
— Да, я еще хот ѣлъ сказать теб ѣ, — сказалъ Николинька, — отчего у тебя навозъ не довоженъ?
— Какой у меня навозъ? и возить нечего, 2-хъ кучь не будетъ. Скотина моя какая: кобыла, да коровенка, а телушка осенью изъ телятъ Ш[калику?] отдалъ вотъ и скотина моя.
— Отчего-жъ у тебя скотины мало, а ты осенью ей телку изъ телятъ отдалъ?
— Кормить неч ѣмъ.
— Разв ѣсоломы не достанетъ теб ѣна 2-хъ коровъ-то, в ѣдь у другихъ достаетъ.
— У другихъ земли навозныя, а моя земля глина.
— Такъ вотъ ты и навозь, чтобы не было глины и чтобы было ч ѣмъ скотину кормить.
— Да и скотины-то н ѣту. Какой будетъ навозъ. — Опять и то сказать, Ваше Сіятельство, не навозъ хл ѣбъ родитъ, а все Богъ. Вотъ у меня л ѣтось на пр ѣсномъ осьминник ѣ6 копенъ стало, а съ навозной и крестца не собрали. Никто, какъ Богъ, — прибавилъ онъ со вздохомъ. — Да и скотина мн ѣко двору нейдетъ, вотъ л ѣтось одна телка сдохла, другую продали, и за прошлый годъ важная корова пала. — Все мое несчастье.
— Ну, братецъ, чтобы ты не говорилъ, что у тебя скотины н ѣтъ отъ того, что корму н ѣтъ, а корму н ѣтъ, оттого, что скотины н ѣтъ, вотъ возьми себ ѣ7 р. с., — сказалъ Николинька, доставая и разбирая скомканную кучку асигнацій изъ кармана шароваръ, и купи себ ѣна мое счастье корову, а кормъ бери съ гумна, я прикажу. Смотри же, чтобы къ будущему Воскресенью у тебя была корова, я зайду.
Чурисъ такъ долго съ улыбочкой переминался, не подвигая руку за деньгами, что привелъ Николиньку въ краску и заставилъ протянутую руку Николиньки дрожать отъ напряженія и положить наконецъ деньги на столъ.
— Много довольны вашей милостью, — сказалъ Чурисъ съ улыбкой, жена-же его опять бросилась въ ноги, начала плакать и приговаривать, «вы наши отцы, вы наши матери кормилицы».
Не въ силахъ будучи укротить ее, Николинька вышелъ на улицу, а за нимъ всл ѣдъ Чурисъ.
— Я радъ теб ѣпомогать, — сказалъ Николинька, останавливаясь у колодца и отв ѣчая на благодарности Чуриса, — теб ѣпомогать можно, потому что я знаю, ты не л ѣнишься. Будешь трудиться и я буду помогать, съ Божьей помощью и поправишься.
— Ужъ не то что поправиться, только бы не совс ѣмъ раззориться, Ваше Сіятельство. Жили при бачк ѣсъ братьями то ни въ чемъ нужды не видали, а вотъ какъ помёръ онъ, да какъ разошлись, такъ все хуже, да хуже пошло. Все одиночество!
— Зач ѣмъ же вы разошлись?
— Все изъ за бабъ вышло, Ваше Сіятельство. Тогда уже д ѣдушки вашего не было, также какъ вы до всего самъ доходилъ. Славный порядокъ былъ, а то при немъ бы и думать не см ѣли бы, запоролъ бы. Не любилъ покойникъ мужикамъ повадку давать. А нами посл ѣвашего д ѣдушки зав ѣдывалъ Алпатычъ — не т ѣмъ будь помянутъ — челов ѣкъ былъ пьяный, неопстоятельный. Пришли къ нему просить разъ, другой, н ѣтъ, мылъ, житья отъ бабъ, дозволь разойдтись, ну подралъ, подралъ, а наконецъ тому д ѣлу вышло, все-таки поставили бабы на своемъ — врозь стали жить. А ужъ одинокій мужикъ — изв ѣстно какой. Ну, да и порядковъ то никакихъ не было, орудовалъ нами Алпатычъ, какъ хот ѣлъ. Чтобъ было у тебя все, а изъ чего нашему брату взять, этаго не спрашивалъ. — Тутъ подушные прибавили, столовый запасъ то-же сбирать больше стали, а земель меньше стало, и хл ѣбъ рожать пересталъ. Ну, а какъ межовка прошла, да какъ онъ у насъ наши навозныя земли въ господскій клинъ отр ѣзалъ, злод ѣй, и пор ѣшилъ насъ совс ѣмъ, хоть помирай. Батюшка вашъ, Царство Небесное, баринъ добрый былъ, да мы его и не видали, почитай, все въ Москв ѣжилъ, ну, изв ѣстно и подводы туды чаще гонять стали. Другой разъ распутица, кормовъ н ѣтъ, а вези. Нельзя-жъ безъ того. А съ опекой-то, — сказалъ онъ на расп ѣвъ, ухъ, много горя, много приняли мужички. Онъ махнулъ рукою и замолчалъ.
