— Par conséquent il se fera une renommée.

«L’amour-propre ne nous laisse pas admirer les perfections d’un autre». Cette idée est tout à fait juste.»

«La modestie est au mérite ce que les ombres sont aux figures d’un tableau: elle lui donne de la force et du relief.» En effet rien ne fait tant apprécier le mérite que la modestie. Chaque homme a plus ou moins de l’esprit d’originalité ou de contradiction et quand on vous voit amoindrir votre mérite on a envie de l’agrandir aux yeux d’autrui. —

Les hommes qui se croyent du mérite en voulant imiter la simplicité sont semblables à des hommes de taille mediocre qui se baissent aux portes…

Les hommes libres (célibataires) ont plus de facilité à s’élever que les hommes mariés. Ces derniers restent le plus souvent dans la position dans laquelle ils ont été. Puisqu’ordinairement un homme marié est regardé comme ayant passé la principale part de sa vie. —

Перевод.

[ЗАМЕЧАНИЯ НА ВТОРУЮ ГЛАВУ «ХАРАКТЕРОВ» ЛЯБРЮЙЕРА.

Лябрюйер говорит: «Кто, умирая и оставляя мир, где его утрата не почувствуется и где найдется столько людей, чтобы его заменить, не будет поражен сознанием своей ненужности». Эта мысль неясна. Она страдает преувеличением и даже, смею сказать, неверна. Всякий человек, даже не сознающий своей полезности и не имея желания быть полезным, тем не менее приносит пользу. Но если он чувствует потребность быть полезным и стремится к этой цели, он непременно достигнет ее и будет существенно содействовать общему благу. Без сомнения человек, умирая, должен ощущать незначительность, даже ничтожность сделанного им добра сравнительно с общей суммой блага. У многих людей только одно имя представляет некоторую ценность………………………………………………………………………………………………………………………………………. …………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

Эта мысль совершенно справедливая. В самом деле, читая произведение какого-нибудь писателя, обладающего лишь умом и слогом, мы составляем себе о нем понятие, бесконечно превышающее его действительную цену и не предполагаем, что у него были свои недостатки. Лябрюйер говорит, что были и всегда будут гениальные люди, которые не могут приобрести славы. Я с этим не согласен, может быть потому, что я под гением понимаю не то, что другие. Я называю гениальностью соединение трех основных свойств души, на высшей степени силы и развития каждое, а именно: великий ум и богатства чувства вместе с твердой волей. Я не склонен называть гениями великих художников, я называю их талантами. Таким образом, если понимать гений так, как я его понимаю, то его ум даст ему сознание превосходства, чувство побудит его стремиться к благу других, а воля обеспечит успех его намерений. — Следовательно, он достигнет славы.

«Самолюбие мешает нам удивляться чужим совершенствам». Мысль вполне верная.

«Скромность для достоинства то же, что тени для фигур картины: она дает им силу и выпуклость». Действительно, ничто не заставляет так ценить достоинства, как скромность. Всякий человекъ более или менее склонен к оригинальности или противоречию и, когда люди видят, что вы умаляете свои достоинства, они расположены увеличивать их перед другими.

Люди, которые ставят себе в заслугу подражание простоте, похожи на человека среднего роста, который наклоняет голову, проходя через двери…

— Людям свободным (холостякам) легче возвыситься, чем женатым. Последние большею частью остаются при том положении, которого достигли. Ведь на женатого смотрят как на человека, уже прожившего главную часть своей жизни.]

————

[РАЗЛИЧНЫЕ ОТРЫВКИ 1847—1852 гг.]

*VI.

ФИЛОССОФИЧЕСКІЯ ЗАМѢЧАНІЯ НА РѢЧИ Ж.Ж. РУССО.

Р ѢЧЬ І-ая.

Способствовало ли къ очищенію нравовъ возстановленіе наукъ и художествъ? —

Изв ѣстно, что Руссо доказывалъ вредное вліяніе наукъ на нравы. —

Первое возраженіе, которое я сд ѣлаю Руссо, будетъ состоять въ вопрос ѣ— согласенъ ли онъ, что ч ѣлов ѣкъ, пользующійся свободою, въ состояніи сд ѣлать бол ѣе добра и зла, ч ѣмъ челов ѣкъ, лишенной оной, и что люди вообще, разорвавъ связывающія ихъ узы нев ѣжества, въ состояніи сд ѣлать бол ѣе добра и зла, ч ѣмъ люди, нев ѣжество которыхъ ограничиваем ихъ свободу? Я ув ѣренъ, что всякой разсудительной челов ѣкъ согласится, что ч ѣмъ мен ѣе развиты способности ч ѣлов ѣка, т ѣмъ бол ѣе ограниченна его свобода и на оборотъ. Сл ѣдовательно, чтобы р ѣшить этотъ вопросъ, надо сперва р ѣшить вопросы, которые при этомъ разсужденіи сами собою представляются нашему разсудку. Им ѣетъ ли челов ѣкъ наклонности врожденныя? И ежели онъ им ѣетъ оныя, то равносильны ли наклонности къ добру и злу или одна изъ нихъ первенствуетъ? — Ясно, что для того, чтобы р ѣшить прямо, изъ основныхъ началъ разума вопросъ, заданный Руссо, надо р ѣшить сначала эти три вопроса. 157 Ежели врожденныхъ наклонностей челов ѣкъ не им ѣетъ, то ясно, что добро и зло зависятъ отъ воспитанія. Ежели же добро и зло зависятъ отъ воспитанія, то ясно, что наука вообще и филоссофія въ особенности, на которую такъ нападаетъ Руссо, не только не безполезны, но даже необходимы, и не для однихъ Сократовъ, но для вс ѣхъ. — Ежели же наклонности къ добру и злу равносильны въ душ ѣчелов ѣка, то ч ѣмъ мен ѣе будетъ свобода челов ѣка, т ѣмъ мен ѣе будетъ его доброе и злое вліяніе и на оборотъ; сл ѣдовательно, ежели предположить это в ѣрнымъ, науки и художества не могутъ произвести никакой разницы въ отношеніи между добромъ и зломъ. — Ежели начало добра первенствуетъ въ душ ѣчелов ѣка, то съ развитіемъ искуствъ и художествъ будетъ развиваться и начало добра и на оборотъ. Ежели же начало зла первенствуетъ въ душ ѣчелов ѣка, то только въ этомъ случа ѣмысль Руссо будетъ справедлива. И я ув ѣренъ, что со вс ѣмъ своимъ краснор ѣчіемъ, со вс ѣмъ своимъ искуствомъ уб ѣждать великій гражданинъ Женевы не р ѣшился бы доказывать так[ую] утопію, всю нел ѣпость которой над ѣюсь я доказать посл ѣ. — Зд ѣсь мн ѣприходитъ мысль о томъ, что вс ѣфилоссофскіе вопросы, надъ р ѣшеніемъ которыхъ трудились столько и писалось столько книгъ (безполезныхъ), вс ѣ, говорю я, можно привести къ очень простымъ началамъ…. Насъ забавляютъ бол ѣе листочки дерева, ч ѣмъ корни; одна изъ главныхъ ошибокъ, д ѣлаемыхъ большей частью думателей, есть та, что сознавъ свою неспособность для р ѣшенія важныхъ вопросовъ изъ началъ разума, они хотятъ р ѣшить филоссофскіе вопросы исторически, забывая то, что Исторія есть одна изъ самыхъ отсталыхъ наукъ и есть наука, потерявшая свое назначеніе. — Самые жаркіе партизаны ея не найдутъ никогда ей приличной ц ѣли. — Исторія есть наука побочная. — Это можно сказать, не доказывая. Ошибка состоитъ именно въ томъ, что ее изучаютъ, какъ науку самостоятельную; ее не изучаютъ для филоссофіи, для которой ея изученіе только и нужно, но ее изучаютъ для самой себя. — Поэтому Исторія не откроетъ намъ, какое и когда было отношеніе между науками и художествами и добрыми нравами, между добромъ и зломъ, религіею и гражданственностью, но она скажетъ намъ, и то нев ѣрно, откуда пришли Гунны, гд ѣони обитали и кто былъ основателемъ ихъ могущества и т. д.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ.

Руссо, разсуждая о первоначальномъ вліяніи наукъ и художествъ, говоритъ: И люди начали чувствовать главную выгоду вліянія музъ, д ѣлавшаго ихъ бол ѣе способными къ общежитію, внушая имъ желаніе нравиться другъ другу произведеніями, достойными ихъ взаимнаго одобренія. — Все, что мы д ѣлаемъ, то д ѣлаемъ единственно для себя; но когда мы находимся въ обществ ѣлюдей, то все, что мы ни д ѣлаемъ для себя, выгодно для насъ только тогда, когда наши д ѣянія нравятся другимъ или мы получаемъ ихъ одобреніе, сл ѣдовательно, каждый челов ѣкъ, стремясь отд ѣльно къ своей индивидуальной польз ѣ, способствовалъ къ общежитію. И такъ какъ не вс ѣлюди находили свою индивидуальную пользу въ произведеніяхъ наукъ и искуствъ, то и нельзя предположить, чтобы способность къ общежитію проистекала изъ однихъ произведеній наукъ и искуствъ. Тут же: Между т ѣмъ, какъ правительство и законы заботятся о неприкосновенности и благосостояніи людей, науки и художества, не столь деспотическія, но бол ѣе могущественныя, можешь быть, покрываютъ гирляндами цв ѣтовъ жел ѣзныя ц ѣпи, которыми они обременены, и подавляютъ чувство свободы, заставляютъ ихъ любить рабство и д ѣлаютъ изъ нихь то, что называютъ образованные народы.—