Maman умерла въ ужасныхъ страданіяхъ. За что? Помню я, какъ на второй день взошелъ я въ гостиную. На стол ѣстоялъ гробъ, в гробу лежала maman. Это было вечеромъ, св ѣчи нагор ѣли, одинъ дьячокъ сид ѣлъ въ дальнемъ углу, и слышно было его однообразное и тихое чтеніе. Лицо было открыто. Я тихо отворилъ дверь, дьячокъ оглянулся, но продолжалъ читать. Мн ѣхот ѣлось посмотр ѣть еще разъ на нее. Неописанное чувство страху обуяло всего меня, нервы были разстроены, на щекахъ только-что высохли слезы, я подошелъ къ столу и сталъ смотр ѣть, но я вид ѣлъ только св ѣтъ, парчи, серебряные подсв ѣчники. Я сталъ смотр ѣть пристальн ѣе, взоры мои устремлялись на то м ѣсто, гд ѣдолжна была быть ея голова. Розовая подушка, чепчикъ, в ѣнчикъ, и еще что-то б ѣлое цв ѣта воска, которое я принималъ то за лицо, то говорилъ себ ѣ, что это не можетъ быть — все сливалось вм ѣст ѣ, и ничего для меня не представляло. Я сталъ на стулъ, чтобы лучше разсмотр ѣть, но и тутъ сначала я не в ѣрилъ себ ѣ, что то желтоватое безцв ѣтное м ѣсто, на которомъ я сначала не могъ разобрать ничего, (мн ѣстрашно было в ѣрить) было ея лицо, но малу-по-малу я сталъ узнавать знакомыя милыя черты, сталъ [67] вглядываться въ нихъ, и, несмотря на то, что глазъ не было, что на одной щек ѣ, подъ кожей, видно было черноватое пятно, складъ губъ, вытянувшіяся линіи щекъ, опущенныя в ѣки, лобъ, на которомъ сгладились вс ѣморщины, — все носило такой отпечатокъ величія спокойствія и спокойствія неземнаго, что я не могъ оторвать глазъ отъ него. — <Я смотр ѣлъ, смотр ѣлъ и долго смотр ѣлъ, сколько времени, я не могъ бы сказать, потому что въ это время не было для меня времени, и о чемъ я думалъ, что я чувствовалъ, этаго описать н ѣтъ силъ. Сначала, смотря на это лицо, съ которымъ соединялось столько дорогихъ воспоминаній, я воображалъ и вспоминалъ ее то въ томъ, то въ другомъ положеніи; воображеніе рисовало цв ѣтущія жизнью и радостью картины, а передо мною лежала смерть. Воображеніе измучалось этой работой, которая безпрестанно разрушала д ѣйствительность.>

Я ув ѣренъ, что ангелы, которые въ небесахъ несли душу моей матери, чтобы вселить ее въ жилищ ѣправедныхъ и отдать ее. Богу, взяли и мою на время. Такъ пробылъ я, облокотясь къ ст ѣн ѣдо т ѣхъ поръ, пока не отворилась дверь, и не взошелъ другой дьячокъ на см ѣну. Это разбудило меня. Все время, которое я провелъ въ этомъ созерцаніи, можно вычеркнуть изъ моей жизни; я не помню, 93 но зато посл ѣсмерти моей, я ув ѣренъ, что душа моя вспомнить эти минуты. Я не плакалъ, но когда меня разбудили, я зам ѣтилъ, что мн ѣпора выдти, и мысль, что дьячокъ, который вид ѣлъ мое положеніе, можетъ принять его за безчувственность и д ѣтское любопытство, пришла мн ѣ. Я перекрестился, поклонился въ землю, и слезы хлынули изъ глазъ моихъ градомъ. Было 12 часовъ; я пошелъ спать. Я спалъ кр ѣпко, спокойно и долго 94 . Нервы мои успокоились, утромъ мы пошли къ пана ѳид ѣ, которую служили передъ т ѣмъ, какъ нести т ѣло въ церковь. Дворовые и крестьяне пришли вс ѣвъ слезахъ прощаться. Мн ѣдосадно было, что и они плачутъ и показываютъ знаки горести также, какъ и я, и что н ѣтъ мн ѣникакого средства показать имъ, что я огорченъ больше вс ѣхъ ихъ (нав ѣрно больше половины плакали отъ души). Напрасно я сердился на нихъ. Запахъ былъ сильный и тяжелый, но мн ѣне в ѣрилось, чтобы это пахло т ѣло, я искалъ другой причины. Во время пона ѳиды я не молился, но стоялъ въ душ ѣдовольно хладнокровно, хотя плакалъ и кланялся безпрестанно въ землю. — Новый полуфрачекъ, который на меня над ѣли, жалъ мн ѣподъ мышками, и рукава нехорошо сид ѣли, и я чувствовалъ, что я скор ѣе смешонъ въ этой одежд ѣ, [68] ч ѣмъ жалокъ. Ежели бы меня оставили въ обыкновенномъ плать ѣ, какое бы оно см ѣшное ни было, хоть арлекинское, мн ѣбы это въ голову не пришло, но о новомъ, непривычномъ плать ѣя думалъ. Я наблюдалъ за позой отца, который стоялъ у изголовьи гроба бл ѣдный, какъ платокъ, и, какъ видно, съ усиліемъ удерживалъ слезы. Онъ былъ прекрасенъ въ эту минуту, вс ѣдвиженія его были, какъ и всегда, граціозны, свободны и ув ѣренны, но не знаю, почему, мн ѣвъ эту минуту представилось его лицо, когда онъ въ кондитерской хот ѣлъ поц ѣловать француженку. Я старался отогнать мысль о немъ, но невольно думалъ о томъ, что онъ слишкомъ величественъ въ своей горести. Я не могъ понять, почему онъ не плачетъ и старается выказывать твердость. — Онъ старался сказать твердымъ голосомъ, чтобы пода[ли] табуретъ къ гробу, но голосъ его дрожалъ.

Афектація всегда поражала меня. Онъ старается и можетъ удерживаться отъ порывовъ горести и даже помнитъ о томъ, что нужно, стало быть и онъ не такъ убитъ горемъ, чтобы думать только объ немъ. Я почувствовалъ [въ] немъ [?] это и обвинилъ его въ томъ же, въ чемъ обвинялъ и себя. Меня ут ѣшала мысль, что не я одинъ безчувственъ. Панафида кончилась, лицо открыли, и вс ѣстали прощаться, прикладываться, но намъ не позволили. Я стоялъ и смотр ѣлъ на эту печальную церемонію. Подошла прикладываться какая то крестьянка съ д ѣвочькой л ѣтъ 6 на рукахъ. Въ это самое время я хот ѣлъ уйдти и сталъ кланяться въ землю, но только что я нагнулся, меня поразилъ страшный крикъ, но такой страшный, такой пронзительный и исполненный ужаса, что, проживи я 100 л ѣтъ, я никогда его не забуду, и всегда проб ѣжитъ дрожь по моему т ѣлу, когда я вспомню объ этомъ «а…а…а…» Я поднялъ голову — на табурете подл ѣгроба стояла та же крестьянка, держа въ рукахъ д ѣвочку, которая взмахнувъ руками и отвернувъ голову, откинулась назадъ и продолжала кричать страшнымъ испуганнымъ голосомъ. Я вскрикнулъ, я думаю, ужасн ѣе этой д ѣвочки и выб ѣжалъ изъ залы. Неужели зд ѣсь, въ этомъ гробу, лежитъ maman, и она возбуждаетъ ужасъ, та же maman, съ которой мы всегда жили, моя мать?! Это ужасно!!

<Я говорю, что есть какое то наслажденіе въ гор ѣ. И вотъ доказательство: въ то время, какъ я описывалъ это несчастіе, я чувствовалъ его не слаб ѣе, какъ тогда; мн ѣэто доставляло какое то грустное удовольствіе. Но довольно.—>

Планы отца насчетъ насъ перем ѣнились. Въ пансіонъ мы больше не возвращались, и въ ту же осень онъ повезъ насъ въ Д. Гимназію и поручилъ своему старому пріятелю. Перспектива наша была уже не купечество, а университетъ, служба. Капитала же, который онъ нам ѣренъ былъ положить на наше имя, онъ не положилъ, не знаю, почему. Должно быть потому, что весь его капиталъ, состоящій изъ 300,000, 95 [69] онъ оставилъ себ ѣна игру. Игроку и нельзя было иначе поступить, т ѣмъ бол ѣе, что все свое им ѣніе онъ нам ѣренъ былъ передать намъ тогда, когда мы выйдемъ изъ Университета и получимъ первой чинъ (который въ то время давалъ родовое дворянство), въ противномъ же случа ѣ, онъ нам ѣревался продать его и дать намъ деньгами. Но вс ѣэти предположенія были такъ шатки и подвержены столькимъ случайностямъ, что ничего не было положительнаго. Онъ могъ умереть безъ зав ѣщанія, и тогда мы оставались безъ куска хл ѣба. Такъ какъ онъ всю жизнь свою старался приобретать во вс ѣхъ отношеніяхъ; такъ какъ для того, чтобы приобретать, нужно ум ѣть пользоваться удобными случаями, онъ никогда [ни] на что неизм ѣнно не р ѣшался.

Смерть матушки однако была для него тяжелымъ ударомъ. Это горе такъ сильно на него под ѣйствовало и такъ скоро прошло, какъ то лишь бываетъ съ людьми, одаренными такими пылкими страстями и способными быстро увлекаться ими.

Теперь сл ѣдуютъ 6 л ѣтъ новой жизни, обстоятельства которой я вамъ описывать не буду. Ознакомлю васъ только съ главными переворотами, случившимися въ нашемъ семейств ѣ, и съ лицами, составляющими его. Отецъ жилъ зимы въ Москв ѣ, и посл ѣ4 удачныхъ зимъ (въ отношеніи игры) д ѣла пошли худо, и онъ въ дв ѣпосл ѣднія зимы проигралъ все и остался при св’оихъ 400 душахъ, правда, очень хорошо устроенныхъ, потому что л ѣтомъ, живя въ деревн ѣ, онъ занимался хозяйствомъ и привелъ его въ довольно р ѣдкіе между Русскими пом ѣщиками порядокъ и устройство.

Любочка, я уже вамъ сказалъ, кажется, была очень хорошенькая д ѣвочька и стала хорошенькой д ѣвушкой. Знали, что у отца есть деньги, и что онъ нам ѣренъ ей дать хорошее приданое. Подвернулся К. пом ѣщикъ, дальній сос ѣдъ по им ѣнію, но близкій знакомый по охот ѣ, скупой, пожилой и грубой хохолъПестовичъ, [70] сд ѣлалъ предложеніе. Обоюдныя условія насчетъ приданаго покончили съ большой тщательностью со стороны Пестовича и съ притворною щедростью и беззаботностью со стороны отца. Любочку мы совершенно потеряли изъ виду. Вся Губернія толковала, что отецъ мой прекрасный, прим ѣрный отецъ, что онъ такъ пристроилъ дочку, что хоть бы родному [?]. Да и что говорить, какіе балы задавалъ! — Мими Купферталь посл ѣсвадьбы была отпущена. Семейство Ипатовичъ оказалось чудомъ неблагодарности, по ея словамъ. Что, ежели бы Княгиня была жива и вид ѣла это? Карлъ Иванычъ давно былъ отпущенъ. Мими жила съ Юзой въ Москв ѣи, неизв ѣстно, на какія суммы, нанимала квартиру, лучшихъ учителей вс ѣхъ возможныхъ искуствъ и наукъ для образованія необыкновенныхъ способностей ко всему Юзы. Подробное положеніе вс ѣхъ этихъ лицъ вы узнаете изъ посл ѣдующихъ моихъ записокъ. Теперь поговорю немного про насъ и наше развитіе въ этотъ 6-ти годовой періодъ.