– Болит?

– Нет, маненько пружить только.

Потянулся и Андрон поглядеть, вытянул зупающую руку и прошибся. Опять помогла ему старуха.

– Да чего!.. – сказала она на вопрос Павла. – Вовсе он у меня размотался.

И рассказала, как придавило его зимой дровами.

– В больницу сходи, – сказал Павел.

И тут, обойдясь совсем, стал им рассказывать теми же словами, как рассказывал много раз, как его ранили ночью под самый Покров…

– …Приказали нам его выбить с окопов, зайтить от сараев… с левого флангу, от бугорков. А мы с товарищем ползем на стога прямо, сено у него стояло… Тут товарища наперед ранило. А сараи – вот, и он палит. И меня ранило… вдарило в руку. Товарищ говорит: «Товарищ, не покидай меня, не дай пропасть!» Стали, значит, мы отходить, я товарища волочу… А тут нас санитары увидали… Ну, потом сараи наши отбили, наша рота…

И опять не было ничего страшного. Он говорил спокойно, как сказку. И было понятно старухе только – сено, сараи и бугорки. Это и в Окуркове есть. Она смотрела на лицо Павла и видела родные рябины на носу и белый шов на губе, давний порез серпом.

– Мерин возил на машину-то? – спросил Павел и увидел, как живого, и буланого мерина, и сани, и окурковскую околицу.

– Мерин… Глухой свез.

Тут, когда и она вспомнила мерина и как ехали на машину, ночью, ей до тоски захотелось увезти сына: и Окурково, и ночная дорога представились ей страшно далекими, верными, укрывающими, и показалось, что если бы увезти туда Павла, так бы он при них и остался.

Она рассказала, что у дочери опять родилась девочка, что старик трафился определиться в дворники, но теперь и кум говорит, да и видать по всему, – не возьмут.

– Нонче строго… – сказал Андрон.

Старуха вынула из узелка новые подштанники и новую розовую рубаху и сунула Павлу под подушку, выложила вязку сдобных баранок, лукошко яиц в гречушной лузге и завернутый в холстинку ворошок лепешек. Сунула в руку лепешки, взглянула на повязанную руку-лапу и не могла совладать с губами: всхлипнула и приникла к Павлу.

Игравшие посмотрели и стали говорить тише: мое-твое… Кто-то крикнул – обедать! Пришла барыня, спросила у стариков, кто они, удивилась, что старуха такая маленькая, а такой здоровый у нее сын-герой, велела снять шубы и позвала обедать.

Они сели с краю стола, рядом с Павлом, совестясь, что тут они не по праву, и не зная, как есть с тарелок. Поглядывали на них солдаты и видели старикову руку.

– Кушай, мать, – сказал рыжий солдат напротив и подал старухе кусок с жиром на косточке. – У нас тут всего вволю.

И еще два раза ходили они к сыну и сидели на койке. Стал поговаривать кум, что дворник обижается за сторожку. Тогда они собрались ехать. Старуха отдала сыну четыре рубля, сказала: «У нас всего есть, и овчины я себе новые купила», – и простилась. Он, как и все раза, вывел их к воротам. В полутемных сенях под лестницей он обернулся и заступил старухе дорогу.

– Покрести, маменька.

Она покрестила его большими крестами, стукая ногтями в лоб, грудь и мягкие плечи, три раза шепча молитву. Он поклонился ей и влепился твердыми своими губами в ее холодный и мягкий, пахнущий полушубком рот. У Андрона заходили руки, а нога наступила на полу тулупа. Простился с ним Павел, слыша руками, какой пустой стал тулуп, вывел на улицу и помахал своей белой лапой. И до самого поворота оглядывалась на него старуха.

III

Искали племянника, городового – не нашли: перевелся за Москву, в Петровские Парки. Толконулись к сестрину крестнику, пивщику. Напоила крестникова жена чаем с баранками и дала тридцать копеек, сказала, что дело прикрыли, будут держать чайную в Серпухове, поехал муж приглядеть. Сходила старуха к Иверской, купила для старика масла у Пантелеймона, помолилась в Всех Скорбящих, походила у кремлевских соборов – не попала к службе.

Указал кучер, где надо походить. Андрон совсем разморился, сидел в дворницкой, спрашивал дворника, много ли выгоняет в месяц и много ли работы, и все рассказывал, как служил на газовом заводе. Завод на всю Москву подает свету!

– Нет, теперь иликтричество, – говорил дворник. – Вот какая механика!

И несколько раз зажигал и тушил в дворницкой лампочку: трык-трык.

– Нет, – говорил Андрон, – шу-умит наш завод, видал я. Супротив газу никакой свет не выстоит! Это я знаю.

– От газу пожары, и господа не желают газу. Прикроют завод обязательно.

– Не могут прикрыть, контрахты установлены.

К ночи пошли на машину. Выправили билеты на один перегон, научил кондуктор: главное дело – сесть, а там – покатишь! Так и поехали, выплакивая дорогу.

К утру слезли на своей станции, поджидали в чайной, не подвезет ли какой попутный. Но попутного не было, и пошли полегоньку от вешки к вешке. На полдороге, где седьмая верста, завела старуха Андрона к садовничихе при усадьбе – передохнуть. И, когда сидела у садовничихи, старуха все рассказывала, как их хорошо принимали в лазарете, угощали бараниной и киселем красным, и как барыня подарила ей шерстяные чулки, а Андрону дала двугривенный. И про Москву рассказала, и про пироги, и про звон. И про Павла…

– Обласкали незнамо как. Уж так-то приглядно, так нарядно.

Проводила их садовничиха от собак, и пошли они полегоньку. Когда выбрались на бугор, за которым хоронилось Окурково, Андрон сел на снег и сказал, опустив голову:

– Вовсе я заслабел… Ох, не спокинь ты меня, старуха…

– А в дворники ладился! – сокрушенно и с горечью упрекнула старуха, которой было зябко на бугре, на ветру.

Помолчали.

– Што ж… – сказал Андрон, подумав. – Нонче требуется народ. Пообойдусь маленько… может, к Иван Иванычу толкнусь…

Передохнули и пошли под бугор, к своему месту.

Оборот жизни

Осенние дни. Тихо и грустно. Еще стоят кое-где в просторе бурых пустых полей, как забытые маленькие шеренги крестцов нового хлеба. Золотятся по вечерам в косом солнце. Тихи и мягки проселочные дороги. Курятся золотой пылью за неслышной телегой. Тихи и осенние рощи в позолоте, мягки и теплы, строги и холодны за ними, на дальнем взгорье, сумрачные боры. И так покойно смотрит за ним вдаль, чистая-чистая, как глаза ребенка. Как вырезанные из золотой бумаги, четко стоят-идут большаком вольно раздавшиеся вековые березы. Идут и дремлют.

Всюду чуткий покой погожих осенних дней, забытых ветром. А налетит и перебудоражит скоро, закрутит и захлещет, и побегут в мутную даль придорожные березы, и заплачут рощи.

Мы сидим на голом бугре за селом. Отсюда далеко видно.

– А это Сутягино, крыша-то красная… – показывает за большак столяр Митрий. – Такое торжество было! Да свадьба. Женился сын, офицер… на неделю приехал с войны жениться. Откладать-то неудобно было… с гувернанткой жил. Ну понятно… Мамаша ихняя не дозволяла. А тут надо оформить по закону… Сегодня жив, а там… Разбирать нечего, крайность. Пожалела барыня за ребенка – женись! Все его владения будут, как папашу убьют! Уж и гордая барыня! А война. Она такого обороту даст, что и своих не узнаешь. Старики у нас разошлись… что-то такое и не понять. Три старика вот поженились… правда, богатые, вдовые… Таких-то ядреных девок себе повыбрали, не говори! Самую головку. Для народоселения… Крепкие старики, нельзя сказать… с детями будут. А девочки такие… Ничего не поделаешь, устраиваться-то надо. А у какой и природа требует, что твоя телка… Закон ещества! Одну у нас повенчали за трактирщика из Боркина… старухи Зеленовой Настюшку. Грудастая, мордастая… кровью горит! Ну трактирщик тоже мужик самостоятельный, чижолый… при капитале. Ревела все… а тут, гляжу, катают чуть не в обнимку… на Спаса были в гостях. «Он, гыть, мне вот-вот вилсипед купит!» С мошкинской учительницы в пример… И ку-упит! Так и козыряет за ней петухом. Тут у нас новостев есть. Война, брат… она зацепит. Еще какое будет!

Да. Крепко и глубоко зацепила невиданная война. Со стороны будто и не так заметно: тянется привычная жизнь, погромыхивают в базарные дни телеги, уходит и приходит в обычный час стадо, гнусаво покрикивает по округе хромой коновал Савелий: «Поросят лечить требуется ль кому!» – бродят лениво меднолицые татары с тележкой, ворожат бабьи глаза, раскидывая на травке под ветлами яркий ситец. Обычно по череду идут работы: возят навоз на пары, помаленьку запахивают, почокивают под сараями – отбивают косы, поскрипывают шумящие воза с сеном, в зажелтевших полях вытянулись крестцы нового хлеба. Неторопливо по ряду движется жизнь по накатанной колее. А если вглядеться…