— А тот, что в Трехсвятительском был, тоже брат?

— У меня таких братьев… — пробормотал драчун и сплюнул на сторону. Подхватил мальчишку под локоть, тот стал приподниматься, но тут же повалился обратно на ступеньки:

— Ой, руку жгет! И в башке мельтешение какое-то…

— Ништо, не пузырься. Давай на закорки мне, за шею зацепись.

На закорки тоже не получилось.

Геля терпеливо дождалась, пока эти двое исчерпают все доступные возможности, и скромно сказала:

— Может быть, все-таки на извозчике? Я помогу отвести мальчика к коляске.

— В больницу не поеду! — испугалась жертва ДТП.

— Чего ты боишься, дурачок? В больнице тебе помогут. А не хочешь в больницу — поехали к моему папе. Он тут недалеко работает… то есть служит. Доктор Рындин его фамилия.

Рослый хулиган выпрямился и, наконец, взглянул на Гелю.

Лучше бы он этого не делал — девочка и прежде не испытывала к нему ни малейшей симпатии, а теперь и вовсе обозлилась. Он смотрел на нее сверху вниз — и дело было совсем не в росте. Он смотрел на нее как… Как Василий Савельевич на свою кошку! С добродушной, снисходительной улыбочкой, словно перед ним стояла не замечательно красивая, нарядная, почти уже совсем взрослая барышня, а маленькая, несмышленая зверушка! Следовало сейчас же поставить наглеца на место, но от возмущения слова никак не находились. Наглец тем временем снова сплюнул и лениво проговорил:

— Шли бы вы домой, барышня хорошая. На фортепьянах играть. Мы тут сами.

Девочка вспыхнула, а наглый переросток продолжал как ни в чем не бывало:

— Доктор — он все одно Шкрябу в больницу определит. А оттуда в приют заберут. Это уж будьте-нате.

Геля так и не смогла придумать достаточно язвительную реплику, чтобы сбить спесь с заносчивого типа. Несомненно, причиной такой заминки послужили ее доброта, здравомыслие и прекрасное воспитание. Разве сейчас подходящее время для ссор? Бедный мальчик серьезно ранен, и она, Геля, должна ему помочь. А на этого хама ей плевать. Девочка твердо решила быть милой и с преувеличенным интересом спросила:

— Шкрябу? Это его так зовут или фамилия такая?

— Кто б его звал. А кличут Шкряба, — насмешливо сузил глаза хулиган.

«Ага, это у него кличка», — сообразила Геля. Стало ужасно интересно, какая же кличка у этого несносного замарашки.

— А тебя как… кличут?

— Ну, Щур, — нехотя процедил он.

«Щур — потому что щурится все время, — догадалась девочка и тут же раздраженно подумала: — Верблюд бы больше подошло. Плюется как дурак». Верблюдом не стала обзываться, чтобы не выходить из образа. Спросила про важное:

— В приют? Вы что, бездомные? Так, может, и хорошо, что в приют?

— Мы — люди вольные. Приюты ваши в гробу видали, — Щур надменно задрал подбородок. А Геля — Геля едва удержалась, чтобы не треснуть его по этому подбородку — да вот хоть своей прелестной бархатной сумочкой. Рассудительность и милота давались все труднее. Но актерское мастерство — не вздохи на скамейке. Девочка совладала с собой и решила не спорить. Вот еще, только время терять с этим придурком. Сейчас отвезет их, а потом найдет Василия Савельевича и все ему расскажет.

— Ладно. Поедем к этой, как ее, бабе Ясе, — и Геля улыбнулась самой милой улыбкой, на которую только была способна.

— Не дойти мне самоходом, — поддержал ее Шкряба, жалобно глядя на Щура.

— Шут с ним, — решился упрямец, — где она, коляска ваша?

Геля огляделась. Коляска стояла там же, где она ее оставила, чуть поодаль. Девочка помахала извозчику, и тот подъехал к самой церкви.

— Вдвоем мы его поднимем? — спросила Геля у хулигана. Тот отрицательно качнул головой:

— Сам.

Подхватил все же Шкрябу на руки и, задыхаясь от натуги, потащил.

— Подмогнуть? — забеспокоился сердобольный извозчик.

— Сам, — упрямо пропыхтел Щур, подсаживая мальчика в коляску.

— Дак что, куда? В морозовскую али в ольгинскую?

— В больницу не поеду! — снова крикнул Шкряба.

— Поедем, куда скажешь, — успокоила его Геля. — Куда вас, кстати, везти?

Щур хмуро посмотрел на нее и буркнул:

— «Утюг» знаете?

— Э, нет. Прощенья просим, барышня, на Хитровку не поеду. Разденут, разбуют и пустят голым бегать — обнакновенное дело. Вылазь, шкет, или давай до больницы, — запротестовал извозчик.

— Он боится, что из больницы в приют заберут, — сказала Геля, стараясь разобраться, что к чему. Про Хитровку папа (Николас) рассказывал — там одни бандиты живут. А Рындин (тоже теперь папа) вроде как там работает (то есть служит). Хитровская рвань и босяки — это, значит, они и есть. Ага…

— Это, канешно. В приюте оно не мед, — задумчиво протянул извозчик, поглядывая на мальчишек с искренним сочувствием. Щур насупился, покосился на Шкрябу, который забился в самый угол кожаного диванчика, и неохотно проворчал:

— Не тронут тебя на Хитровке, дядя, не боись.

— Полюбил волк кобылу, жаниться обещал, — хмыкнул тот.

Щур окинул его долгим оценивающим взглядом. Потом вдруг улыбнулся во весь рот и заговорил — не так, как прежде — будто нехотя, а бойко и даже весело:

— Не тронут. Ты чего ж, не знаешь, кого возишь?

— А мне что, у кажного пачпорт спрашивать?

— Скажешь тоже — пачпорт, — усмехнулся босяк и хитровская рвань. — В пачпорте разве ж что дельное пропишут? Ты меня спроси, я тебе все в лучшем виде растолкую. Эта барышня, — он указал на Гелю широким жестом, словно они стояли на сцене, — Аполлинария Васильевна, родная дочка самого доктора Рындина! На Хитровке его очень обожают, потому как святой человек.

— Так уж и святой, — усомнился извозчик.

— А то. Ежели кто нуждается — так никому от него отказу нет. Ни самой голытьбе завалящей, ни фартовым, ни даже беглым, кто в розыске. Очень он докторской присяге верный. Ни черта не боится, никем не гнушается, лазит хоть в подвалы Кулаковские. Сам видал.

— Ой ли? Да как же его, сердешного, не порезали, тама же такого отребья, прости-осподи…

— Я ж тебе толкую — святой человек. Большое уважение ему от обчества за это. Да и поди его, порежь — он боксом своим аглицким кому хошь харю разворотит. Вона было раз, Корень на него попер по пьяному делу. Как доктор зарядил ему с вертухи в дышло, так Корень опосля неделю по всему Подкопаевскому зубы собирал. А в позатом годе, обратно же, по пьяни, Яшка Поваренок свою маруху поучил, да малость перестарался. Мало что ребра переломал, так до нервенной горячки забил. Сестра у ней была, побежала за доктором. Тот маруху Яшкину канпрессами обложил, микстуры влил какой-то, а на Яшку сильно осерчал. Нашел его — Поваренок в «Сибири» догуливал — и давай палкой по всему трактиру гонять. Палка у него знатная — по виду такая, как господа для форсу носят, с серебряным набалдашником, а внутри свинца залито — тяжеленная, страсть! Загнал Яшку в угол и охаживает. Как руку сломал, Яшка ажно протрезвел — что ж вы творите, кричит, нет на это вашей юрисдикции людям кости ломать! Доктор ему: «Кости — что, я сломал, я и починю. А тебе вперед наука будет, как женщинов до полусмерти забивать. Я-то думал, ты хоть вор, а не совсем пропащий, а ты, выходит, почти до мокрого дела, мерзавец, докатился!» И заново палкой его — хрясь!

— Эх! — азартно выкрикнул извозчик, хлопая себя по колену.

Мальчишка важно кивнул:

— Такой уж он, господин Рындин. Золотое сердце, святая доброта. Кажная хитровская собака ему за это уважение оказывает и сильно обожает. Никто до Аполлинарии Васильевны пальцем не коснется.

— Вона как! А собой он каков, доктор энтот? Богатырь? — с жадным интересом спросил извозчик.

— Не, собой не так чтоб видный, — ответил Щур с явным сожалением. — Ежели не знаючи глянуть, то чистый шпак — стекляшки-усишки-котелок. — И тут же строго добавил: — Но это видимость одна у него обнакновенная. А по сути — святой человек.

— В стекляшках да котелке? Дак я его сегодня возил! — обрадовался извозчик. — Святого человека! Говоришь, по кулачному делу он мастер?

— А то. Вот еще было…