– Какой «язык» может дать такие, подчеркиваю, такие сведения? – вдруг рассердился командующий. – Генерала они взяли, что ли? И дислокация им известна, и откуда прибыли… Недоставало еще, чтобы сообщили численность личного состава и привычки командиров!
Лебедев опять задумался, но ответил твердо:
– Полагаю, они взяли в плен шофера или тылового унтер-офицера, а скорее всего, связиста.
– Обоснуйте.
– Человек, который более или менее свободно передвигается в тылу, должен обратить внимание на появление эсэсовцев – у них приметная форма, а если они загорелые, то все ясно. Обмен коньяка – солдатский телеграф. Саперов они могли видеть сами – ведь те двигались по колонному пути, по просеке, и, значит, могли наскочить на разведчиков. Прибытие пополнения показывает, что «язык» у разведчиков из старой дивизии. Полагаю, что это связист.
– Почему вы не спрашиваете, каким образом донесение появилось у меня на столе?
– Полагаю, вы сообщите об этом. Впрочем, в группе Зюзина было две рации. Учитывая строптивый характер лейтенанта, могу предположить, что по выходе в тыл он разделил свою группу на подгруппы. Эти избежали засады и теперь вышли на связь. Хотя… Хотя скрупулезность Матюхина заставила бы его упомянуть имя радиста… Да… радиста не было. Радист, видимо, погиб, иначе Матюхин не доносил бы: может быть, выйдем на связь.
Лебедев еще продолжал размышлять вслух, до предела напрягая мозг, когда у него мелькнула мысль, совершенно независимая от всего, чем он жил и о чем думал, мысль, что от него, вероятно, пахнет луком. Он мгновенно покраснел, точно так, как несколькими часами раньше бледнел, стоя на этом самом месте.
Член Военного совета, который сидел в углу, у окна, и наблюдал за всем, что происходило в горнице, встал и по привычке начал ходить – легко и неслышно. Командующий с неприязнью посмотрел на него и вдруг подобрался, выпятил грудь и из стареющего, уже рыхловатого генерала превратился в того лихого рубаку-конника, стройного и вместе с тем тяжелого, каким был полтора десятка лет назад.
– Ясно! – властно и зычно произнес он и совсем забыл, что собирался поймать Лебедева на просчете в определении вида связи, с помощью которой разведчики передали донесение.
Сейчас для командующего все это стало прошлым и неважным. Он увидел большее, поверил в него и стал самим собой, то есть человеком, который умеет отбрасывать мелочи, умеет видеть главное и ради этого главного ломать все и всех.
Он резко, почти грубо выхватил из рук Лебедева бумагу с текстом донесения, почти швырнул ее перед начальником штаба.
– Пишите! Вместо «товарищ майор Лебедев» – «получено донесение». В конце, после слова «поймы», сделайте приписку: «Данные подтверждаются анализом ранее полученных сведений. Выдвигаю к пойме танковый и противотанковый резервы, прошу немедленно согласовать возможность массированного ночного авиационного удара по районам дислокации резервов противника». Моя подпись. Зашифруйте и – лично командующему фронтом. Вызовите танкистов. – Подумал и добавил: – И артиллеристов.
В горницу вошли вызванные офицеры. Они увидели, как недвижимо в центре стояли майор и подполковник, как мягко, размеренно кружил за их спинами маленький стройный генерал, и чутьем поняли: дело в этих двух – подполковнике и майоре, опасливо, но с уважением покосились на них и стали несколько в стороне.
– Голошубенко! – обратился командующий к танкисту. – Немедленно выдвигай все танки и артиллерию вот на этот рубеж! – Командующий показал на карте. – Двигаться только лесом. Пехоту и спецчасти подтянешь позже. Азарян! Создать противотанковую оборону. Двигаться так же. Позиции занять в сумерках. Идите договаривайтесь.
Командующий, видимо, готовился отдать еще какие-то распоряжения, но его перебил член Военного совета:
– Послушайте, Лебедев, у меня для вас задание самого деликатного свойства.
– Слушаю, товарищ генерал!
– Вам следует немедленно, подчеркиваю, немедленно поехать на обменный пункт, поставить свою машину там, где вы ее обычно ставили, сбегать так, как вы обычно бегали, к своим радистам, потом вернуться и по возможности нежно объясниться ну если не в любви, то во всяком случае в определенной приязни телефонистке Дусе. Она будет дежурить. Сделайте так, чтобы она поверила. Сказать нужно что-либо такое: давно собирался с вами поговорить, но все недосуг. Теперь пришло время. Сейчас лично – понимаете, лично?! – ухожу на задание и, если вернусь, надеюсь… А если не вернусь, не поминайте лихом! Вот в таком плане… Подчеркиваю, все на полном серьезе…
– Иван Харитонович, – побагровел командующий, – ты что это расшутился не вовремя?
– Вовремя, Николай Петрович, вовремя. Так вот, майор Лебедев, это – приказ. Понятно?
– Так точно!
– Действуйте, и – немедленно! Помните, это очень важно. Вам, Каширин, организовать подслушивание.
Майор Лебедев и подполковник Каширин ушли, а член Военного совета сказал командующему:
– Противник тоже думает, Николай Петрович. Поеду-ка я проверю, как будут выдвигаться танкисты, а вы тут пораскиньте. Наклевывается вариант.
Несколько секунд командующий смотрел вслед члену Военного совета, потом улыбнулся и спросил у начальника «Смерша»:
– Договорились насчет этой самой Дуси?
– В принципе.
Командующий походил по горнице, остановился возле начштаба, долго смотрел на карту, что-то прикидывал и наконец сказал:
– А что? Вариант и в самом деле наклевывается. Нужно подумать, только быстро.
Начальник штаба, моложавый сдержанный полковник, поднялся и, переглянувшись с начальником разведотдела полковником Петровым, осторожно сообщил:
– Такой вариант мы подготовили. Однако все зависит от резервов. Сами не справимся.
Командующий помрачнел, вопросительно посмотрел на авиационного генерала. Тот улыбнулся – легко и весело.
– Сейчас наши разведчики проутюжат нужные квадраты, проявим пленку и… И если необходимо, подниму всю наличность. Хорошо бы скоординировать действия с артиллерией.
– Особенно с РГК. Он безмолвствует, а при маневре траекториями мог бы перекрыть большие площади…
Когда вот так, не называя варианта, не уточняя его деталей, о нем думают несколько старших офицеров и генералов, когда сама идея варианта, как говорится, витает в воздухе, не задуматься нельзя. И командующий задумался.
Конечно, окончательное решение, как всегда, останется за ним. Только он отдаст последний приказ, правда, если его одобрит член Военного совета. И все-таки главный – командующий. Он знал об этом и думал. Думал мучительно и стремительно, взвешивая и прикидывая все, что знал только он и чего не знали и не могли знать, не могли угадывать все, кто собрался в этот час в его горнице.
Все ждали решения, уже понимая, что член Военного совета не случайно уехал в войска – не хотел сковывать инициативы офицеров, своим присутствием влиять на ход мыслей и решение командарма.
Все это, не писанное, не закрепленное в уставах и директивах, все-таки было той частью сути армейской жизни, не считаться с которой не мог даже командарм. И он ходил по горнице и думал о том, что скажет ему командующий фронтом, как подготовлены к выполнению этого, еще не высказанного варианта боевых действий вверенные ему дивизии, приданные и поддерживающие части, как обеспечены они боеприпасами и горючим; что предпримет противник, если он примет этот внезапно и дерзко вырисовывающийся вариант.
– Хорошо… – наконец произнес он. – Хорошо! Все намеченные мероприятия проводить неукоснительно. И в то же время давайте этот самый вариант. Срочно! Два часа хватит?
– В основном… – уклончиво ответил начальник штаба.
– Разведчики, выкладывайтесь. Еще раз проанализируйте положение на нашем участке, свяжитесь с фронтом и с Москвой. Не исключено, мы рискнем.
Никто так и не сказал, в чем заключается возможный вариант, никто не проронил ни одного лишнего слова, но все – многоопытные кадровые военные – в той или иной степени представили его и почти автоматически, молча подсчитывали свои возможности, прикидывали заявки и даже неизбежные потери.
