– У меня плохая новость, Сережа. Приходили из штаба со списками. Сказали, что в ближайшие дни семьи комсостава будут эвакуировать из Севастополя… – Глаза жены тревожно блеснули.
– Знаю… – глухо ответил Мошенский, кашлянул, чтобы придать голосу обыденность. – Почему ты думаешь, что это плохо? Может, как раз будет лучше. Ты должна в спокойной обстановке родить ребенка. А здесь – бомбы, снаряды. Ты должна…
– Сергей! – обиженно остановила она его. – Ты же знаешь, я не люблю эти «должна», «должен»… Я не хочу никуда уезжать! У меня есть своя квартира, и она пока цела!
Он положил ей руки на плечи, заглянул в глаза:
– Успокойся. Тебе нельзя сейчас волноваться. Может быть, еще никого никуда и не отправят. Просто на всякий случай у них эвакуационные списки, должно быть все готово… Понимаешь? И потом, знаешь, эвакуация будет морем, пока нет плотной блокады. А если и отправят, то ведь не тебя одну, а всех женщин и детей. Война ведь… Мы должны быть спокойны за вас и не рваться к домам и семьям. Ты жена командира, и… ты сознательная. Ведь так?
Она грустно улыбнулась. Заспешила на кухню, говоря на ходу:
– У меня сегодня, как назло, ничего не готово… Ждала тебя каждый день. Была сегодня на рынке, мясо купила, а делать с ним ничего не могу: тошнит.
– Давай сюда! Я живо из него сделаю, что требуется. Отбивные, котлеты? Что вы желаете? – Он, шутя, обогнал ее, отстранил от кухонного стола.
Стоя возле окна, она глядела на него, и необъяснимый внутренний голос, казалось, твердил ей: «Запомни эту встречу! Скоро надолго расстанетесь… Гляди! Запоминай!»
Сергей крутил ручку мясорубки. Он по-прежнему был с «военным загаром» – у него загорели лишь кисти рук, лицо да шея. А хвалился ведь, что все подчиненные за дни строительства батареи загорели, как негры. Значит, сам ходит в кителе…
Ел он с аппетитом. Старался шутить, но сам понимал, что сегодняшняя встреча с женой, возможно, последняя перед выходом в море. Он бы не был самим собою, если б не нашел времени сказать:
– Ну а теперь, Верунчик, давай на всякий случай обговорим вариант твоего отъезда. Если эвакуация все же будет, то, я считаю, тебе надо ехать к Ане, в Ташкент. Сестра поможет тебе с малышом.
Они прощались на улице, возле подъезда.
За какие-то час-полтора, проведенные дома, Сергей заметно преобразился, словно и не был он усталым, помятым, с руками, впитавшими красноватую ржу железа… Он стоял перед Верой в новой, с иголочки, форме с сияющими латунными пуговицами. Стрелки на брюках такие, о которых он когда-то любил говорить: «Дотронься – руку порежешь». Старую рабочую форму он уложил в чемоданчик, который теперь держал в руке.
– Ну, я пошел. Веселее, Верунчик! Мы же договорились…
И, уже отойдя несколько шагов, стремительно вернулся. Обнял, поцеловал крепко, до боли в губах.
– Все. Не хнычь! – отстранил от себя жену, стараясь не видеть ее глаз, и зашагал по старым каменным плитам тротуара. Лишь в конце улицы обернулся. Она махала ему рукой. Махнул и он.
…Первым, кого он увидел возле дока, был старшина Самохвалов.
– Как наши дела, товарищ старшина? – спросил он с привычной бодростью. Знал, что в его отсутствие произойти вроде бы ничего не должно, но справиться об обстановке счел нужным.
– Порядок, товарищ старший лейтенант! – в голосе Самохвалова Мошенский, однако, не услышал обычной лихости. Вроде бы как сник старшина, не глядел орлом. – Вас тут боцман дожидается… – тусклым голосом произнес Самохвалов.
– Какой боцман? – не сразу понял Мошенский.
– К нам на плавбатарею. У него предписание…
Ах, вот оно что… Мошенский все понял.
Должность боцмана плавбатареи до сих пор была свободной. Мошенский советовался с лейтенантами, кого из старшин на нее выдвинуть. Все сходились на старшине 1-й статьи Самохвалове. Наверное, и Самохвалов уже прослышал, что именно ему придется быть боцманом. И не только он – многие так считали… А тут прибыл боцман.
– Где он?
– Да тут был. Может, «Квадрат» осматривает…
– В звании каком? Молодой, старый? – поинтересовался Мошенский.
– Мичман. Тертый морячина.
– В годах, значит?
– Да, лет пятидесяти.
С боцманом встретились на палубе плавбатареи. Тот сам чутьем угадал в пришедшем командира плавбатареи.
– Товарищ старший лейтенант!
Мошенский внутренне даже вздрогнул – настолько густой, сильный, с хрипотцой голос был у обратившегося к нему человека.
– Мичман Бегасинский. Прибыл в ваше распоряжение на должность боцмана плавбатареи!
Даже по виду своему – боцман. Крепкий, кряжистый. Рука, налитая, загорелая до черноты, застыла у козырька мичманки. Блекло-карие глаза глядели спокойно, не мигая. Именно такими представлял Мошенский боцманов, читая морские рассказы Станюковича. У этого только серьги в ухе не хватает… Мошенскому стоило труда не улыбнуться. Протянул руку, поздоровался.
Рука у боцмана железная. «Если и характер такой же, то экипажу повезло», – с удовлетворением подумал Мошенский.
Боцман протянул листок-предписание.
– С какого корабля?
– С «Червонки»… Виноват, с крейсера «Червона Украина», товарищ командир…
Мошенский заметил, что боцман, разговаривая с ним, старательно налегает на слово «командир». На флоте так по традиции называют командира корабля. Не по званию, а одним этим властным словом. Мошенский поймал себя на том, что ему приятно такое обращение. Спросил боцмана, сколько ему лет.
– Сорок восемь. С 1893-го я.
– А на флоте с какого?
– С пятнадцатого… Салажонком забрили. В семнадцатом перешел на сверхсрочную. Хотел одно время уйти на берег, да расхотел. Так вот и трублю.
– Беспартийный?
– Почему же… – несколько обиженно прогудел Бегасинский. – Член ВКП(б)…
Мошенскому сделалось неловко. Не только оттого, что ошибся, а скорее потому, что сам он был еще кандидатом в члены партии. Вопрос о приеме будут решать коммунисты плавбатареи, его подчиненные. И, в частности, этот вот мичман – ветеран флота. Пока в парторганизации девять коммунистов. И вот еще Бегасинский. Надо же, какой бравый морячина!
Мошенский заглянул в предписание:
– Хорошо, Александр Васильевич. Значит, будем служить вместе. Пройдемте по «Квадрату», введу вас в курс дела. «Квадрат» – условное название нашей плавбатареи № 3…
– А что, есть еще две плавбатареи? – поинтересовался Бегасинский.
– Чего не знаю – того не знаю. Наверное, есть… Может, под Батумом, а может, вообще на Балтике. Вы сами-то, товарищ боцман, откуда будете? Семейный?
– Здешний я, товарищ старший лейтенант. Севастопольский. Семейный. Жена в городе. А вы, извиняюсь?
– Женат. Жена тоже в городе.
– А еще такие, как мы, севастопольцы, в команде имеются?
– Нет.
Мошенскому понравилось, что боцман по-флотски называет людей плавбатареи командой. Только уж как-то быстро уравнял он себя и Мошенского фразой: «А еще такие, как мы, севастопольцы, есть?» Боцман тем временем рассуждал вслух:
– Да-а… Кто знает, товарищ командир, лучше оно или хуже, что семьи-то наши рядом…
Неторопливо шли они по верхней палубе плавбатареи мимо работающих людей… Остановились возле носовых 37-миллиметровых пушек-автоматов. Лейтенант Николай Даньшин – потный, возбужденный, с часами в руке – проводил тренировку боевых расчетов.
– Самолет «противника»! Курсовой – девяносто, высота – две тысячи!
Тонкоствольные, с раструбами на концах пушки матово поблескивали в лучах солнца, бойко разворачивались вправо и одновременно поднимались к зениту. За каждой из них находился на своих боевых местах расчет – шесть краснофлотцев-зенитчиков.
Действия одного из расчетов контролировал старшина Самохвалов. Завидя краем глаза командира плавбатареи и боцмана, нарочито громко напустился на, видимо, замешкавшегося наводчика:
– Герусов! Не ловите ворон! Живее, живее! Рук не должно быть видно! Мелькать должны. Вот так! Вот так!
Все моряки в помятых, далеко не первой свежести робах. Лица и руки их черны от загара, блестят от пота, а к Мошенскому подходит одетый в выходное обмундирование краснофлотец. Среднего роста, розовощекий, чернобровый. Рука легко взметнулась к бескозырке:
