Не знаю, сколько времени я там провела, — сами понимаете, оно в таких условиях тянется долго. Впрочем, я старалась не предаваться отчаянию, а продумывала линию защиты. Раз уж меня арестовали официальные органы правопорядка, должен быть суд, не так ли? С точки зрения логики, моя позиция выглядела беспроигрышной. Я чужестранка, я не знаю местных законов, я нарушила их случайно и искренне сожалею. Кроме того, я сама стала жертвой преступных посягательств и хочу дать показания против рацаха Зак-Цо-Даба…
В общем, прошло несколько часов. И вот решетка со скрипом поднялась, мне спустили лестницу. Наверху меня встретили профессионально равнодушными взглядами трое стражников. Один — гантрус по происхождению и двое местных.
— Раздевайся, — буркнул гантрус.
— Чего? Это еще зачем?
Он посмотрел на меня не столько гневно, сколько удивленно, но, как видно, снизошел к моему иностранному акценту и пояснил:
— Такой обычай. Подсудимый предстает перед судьей нагим, показывая, что ему нечего скрывать.
Ну, обычай так обычай. Все, что мне стоило скрывать, здесь уже видели. Хотя лучше бы, конечно, пришлось следовать такому обычаю летом — правда, от моего скудного одеяния все равно тепла немного… Я уже расстегнула рубашку, но чертов Зак-Цо-Даб все еще стоял у меня перед глазами, и я предпочла уточнить:
— Гантруские судьи ведь не приступают к своим обязанностям, пока не закончится брачный сезон?
— Разумеется, — возмущенно фыркнул стражник. — Гант-Ру — цивилизованная страна, ты что, считаешь нас дикарями?
— Нет-нет, — заверила я его, продолжая раздеваться.
— Давай сюда. — Он протянул руку за моими вещами. — Получишь назад, если приговор будет в твою пользу.
Мне сковали руки за спиной поверх крыльев и по винтовой лестнице отвели наверх, в зал суда. Собственно, это был не зал, а небольшая комната. Как я поняла, гантруское судопроизводство не предполагает зрителей. Прокурора и адвоката тоже не было. Я поднялась на круглый деревянный помост перед подковообразным столом судьи, как бы отгораживающим его от остального мира.
Я приготовилась защищаться, но разбирательства как такового не было. Судья, старый морщинистый гантрус с мохнатыми седыми бровями, сразу зачитал мне обвинительное заключение, по которому мне инкриминировалось оскорбление богов и аньйо. Как я поняла по цитировавшимся им текстам, крылатые виновны уже тем, что они — крылатые. Своими крыльями они оскорбляют и Небо, претендуя на привилегии небесных существ, и Землю, не довольствуясь уделом существ земных. Поэтому они прокляты и Небом, и Землей. Сам факт крылатости, впрочем, у гантрусов преступлением не считается, он всего лишь обрекает на положение презираемого изгоя, не имеющего прав даже низшей касты. Но, войдя в храм Неба, да еще во время службы («Служба еще не началась!» — пыталась возразить я, но судья меня не слушал), я совершила святотатство и должна быть подвергнута «очищению водой». После всех его грозных формулировок эта звучала не слишком страшно, и я расслабилась. Должно быть, какой-то религиозный обряд. Что-то вроде ритуального омовения, какое совершают ранайские священнослужители при посвящении в сан.
— Очищение совершится с первым лучом солнца грядущего дня. Увести, — распорядился судья, так и не давший мне произнести ни слова в свое оправдание. Кстати, говорил он обо мне в третьем лице, словно меня тут не было.
— Стойте! — крикнула я. — Я хочу сделать заявление! Судья жестом остановил стражников.
— Я прибыла из-за океана и не знаю местных правил…
— Незнание закона не освобождает от ответственности, — сразу же поскучнел судья. Стражники взяли меня за локти.
— Я заявляю о преступлении, совершенном рацахом Зак-Цо-Дабом!
Судья живо заинтересовался, даже морщины его разгладились на щеках и собрались на лбу. Он вновь остановил стражников и велел мне продолжать.
Я рассказала, что случилось после того, как я присела отдохнуть на крыльце рацаха. Меня, правда, смущало, что пришлось рассказать и о зарубленных мною слугах — я не сказала, что убила, сказала, что ранила их, — но ведь они нападали на меня с оружием! Должно же даже у крылатых быть элементарное право на самозащиту?
Судья тщательно записал мои показания, особенно дотошно расспрашивая о деталях интерьера дома и даже об анатомических подробностях голого рацаха. Я поняла, что все эти детали нужны для доказательства правдивости моих слов.
— Крылатым запрещено брать в руки оружие, — резюмировал судья, — но, учитывая, что подсудимой уже вынесен приговор за более тяжкое преступление, я оставляю его без изменений.
— А Зак-Цо-Даб? — спросила я.
— Если слова подсудимой подтвердятся, он понесет суровое наказание. Попыткой совокупления с крылатой он оскорбил достоинство своей касты.
И все?! Его преступление только в этом?! У меня, впрочем, хватило ума не выражать свое возмущение вслух.
Кстати, я так и не знаю, что это за титул или должность — «рацах». Нуда какая разница!
— Увести, — повторил судья.
— Когда мне вернут одежду? — спросила я стражников, когда меня вели обратно по лестнице.
— Зачем? — буркнул гантрус.
— Холодно же!
— Потерпишь, недолго осталось.
— Что, только после купания?
Он остановился и впервые поглядел на меня с жалостью. До него дошло, что я и впрямь не понимаю.
— Тебя утопят завтра на рассвете, — разъяснил он.
Если бы я лучше знала язык, я могла бы и сама догадаться. Ну да, все сходится. В Ранайе крылатых когда-то жгли на кострах, потому что у народов западного Инйалгдара символом очищения считается огонь. А у гантрусов — вода…
Я шла, механически переставляя ноги, и очнулась уже на пороге камеры. Это был не прежний каменный стакан, а камера с дверью. Смертников следует держать там, откуда их легко достать…
Окон в помещении не было, но в свете факелов я увидела, что камера перегорожена решеткой, отделявшей заключенного от обитой железом двери — очевидно, чтобы тот не мог притаиться у двери и наброситься на конвоиров. Все продумано… Даже устройство решетки. Ее прутья были не параллельными и не «в клеточку», а радиальными, как спицы колеса. Только на самом деле вовсе не с колесом она ассоциировалась, а с паутиной. Думаю, это лишнее психическое давление на жертву было не случайным.