Ковиньяк же сошел с лестницы в раздумье, подпирая подбородок рукой и мысленно рассуждая:

“Ну, теперь надобно перепродать им моих сто пятьдесят человек за сотню тысяч ливров. Это вполне возможно, потому что честный и умный Ферпозон выговорил себе и своим полную свободу. Ну, рано или поздно мне это определенно удастся. Увидим, увидим, — заключил Ковиньяк, совершенно успокоившись, — мне кажется, что, дав себя схватить, я сделал не такое плохое дельце, как мне сначала показалось”.

ХVIII

Теперь вернемся назад и расскажем нашим читателям о событиях, случившихся в Вере, им еще не полностью известных.

После нескольких жестоких приступов, при которых маршал королевских войск пожертвовал многими солдатами, чтобы потерять меньше времени, ретраншементы были взяты. Но храбрые их защитники, также оставив на поле боя много мертвецов, шаг за шагом отстаивая свое место, отступили через прикрытый путь в крепость и заперлись в ней. Господин де Ла Мельере не мог не признать, что если взятие незначительного земляного вала, увенчанного палисадом, стоило ему пятисот или шестисот человек, то он, наверно, потеряет в шесть раз более при взятии крепости, окруженной прочными стенами и защищаемой человеком, чьи военные познания и воинскую доблесть маршал имел случай оценить.

Командующий решил рыть траншеи и начать правильную осаду, как вдруг показался авангард армии герцога д’Эпернона, которая только что соединилась с армией маршала де Ла Мельере, что удваивало королевские силы. Это совершенно изменило положение дел. С двадцатью четырьмя тысячами человек можно предпринять то, на что не отважишься с двенадцатью. Поэтому решили идти на приступ завтра.

Увидев прекращение работ в траншее, новое расположение осаждающих и особенно подоспевшее к ним подкрепление, Ришон понял, что его не хотят оставить в покое. Предугадав, что его опять атакуют на следующий день, он созвал своих солдат, чтобы разузнать их настроение, в котором, впрочем, он не имел никакой причины сомневаться, судя по усердию их во время защиты первых ретраншементов.

Он чрезвычайно изумился, увидев совершенно новое настроение своего гарнизона. Солдаты мрачно и с беспокойством поглядывали на королевскую армию, в рядах слышался глухой ропот.

Ришон не любил шутить с воинской дисциплиной, и особенно не любил шуток подобного рода.

— Эй! Кто там бормочет? — спросил он, оборачиваясь в ту сторону, где ропот раздавался сильнее всего.

— Я, — отвечал солдат, посмелее прочих.

— Ты?

— Да, я.

— Так поди сюда и отвечай.

Солдат вышел из рядов и подошел к своему начальнику.

— Что тебе надобно, на что ты жалуешься? — спросил Ришон, скрестив руки и пристально глядя на недовольного.

— Что мне надобно?

— Да, что тебе надобно? Получаешь хлебную порцию?

— Да, командир.

— И говядину тоже?

— Да, командир.

— И винную порцию?

— Да, командир.

— Дурна квартира?

— Нет.

— Жалованье выплачено?

— Да.

— Так говори: чего ты желаешь, чего хочешь и на что ропщешь?

— Ропщу, потому что мы сражаемся против нашего короля, а это негоже французскому солдату.

— Так ты жалеешь о королевской службе?

— Да, черт возьми!

— И хочешь вернуться к своему королю?

— Да, — отвечал солдат, обманутый хладнокровием Ришона и думавший, что все это кончится исключением его из рядов армии Конде.

— Хорошо, — сказал Ришон и схватил солдата за перевязь, — но я запер ворота, и надобно будет отправить тебя по единственной дороге, которая нам осталась.

— По какой? — спросил испуганный солдат.

— А вот по этой, — сказал Ришон, геркулесовой рукой приподнял солдата и бросил его за парапет.

Солдат вскрикнул и упал в ров, который, по счастью, был наполнен водой.

Мрачное молчание наступило после этого энергичного поступка. Ришон думал, что бунт прекратился, и, как игрок, рискующий сразу всем, обернулся к гарнизону и сказал:

— Теперь, если здесь есть сторонники короля, пусть они говорят, и этих мы выпустим отсюда по дороге, которую они выберут.

Человек сто закричало:

— Да! Да! Мы приверженцы короля и хотим перейти в его армию.

— Ага! — сказал Ришон, поняв, что это не отдельная вспышка, а прорвавшийся наружу общий бунт. — Ну, это совсем другое дело. Я думал, что надо справиться с одним смутьяном, а выходит, что я имею дело с пятьюстами подлецами.

Ришон напрасно обвинял всех. Недовольны были только человек сто, прочие молчали; но и эти остальные, задетые за живое обвинением в подлости, тоже принялись роптать.

— Послушайте, — сказал Ришон, — не будем говорить все разом. — Есть ли здесь офицер, решающийся изменить присяге? Пусть он говорит за всех. Пусть он подойдет ко мне, и клянусь, что он будет говорить безнаказанно.

Ферпозон вышел из рядов, поклонился с чрезвычайной учтивостью и сказал:

— Господин комендант, вы слышали желание гарнизона. Вы сражаетесь против его величества нашего короля, а почти все мы не знали, что нас вербуют для войны против такого неприятеля. Кто-нибудь из находящихся здесь храбрецов, принужденный таким образом действовать против своего убеждения, мог бы во время приступа ошибиться в направлении выстрела и всадить вам пулю в лоб; но мы истинные солдаты, а не подлецы, как вы несправедливо сказали. Так вот мнение мое и моих товарищей — мнение, которое мы почтительно передаем вам. Верните нас королю, или мы сами вернемся к нему.

Речь эта была встречена общим “ура!”, показывавшим, что если не весь гарнизон, так большая его часть согласна со словами Ферпозона.

Ришон понял, что все кончено.

— Я не могу защищаться один, — сказал он, — и не хочу сдаться. Если солдаты оставляют меня, так пусть кто-нибудь ведет переговоры, как он хочет и как они хотят, но не от моего имени. Я хочу только одного — чтобы были спасены те храбрецы, которые мне еще верны, если только здесь есть такие. Говорите, кто хочет вести переговоры?

— Я, господин комендант, если только вы мне позволите и товарищи удостоят меня доверием.

— Да, да! Пусть ведет дело лейтенант Ферпозон! Ферпозон! — закричали пятьсот голосов, между которыми особенно были слышны голоса Барраба и Карротеля.

— Так ведите переговоры, сударь, — сказал комендант. — Вы можете входить сюда и выходить из Вера, когда вам заблагорассудится.

— А вам не угодно дать мне какую-нибудь особенную инструкцию, господин комендант?

— Свобода для моих людей.

— Л вам?

— Ничего.

Такое самопожертвование образумило бы людей только сбитых с толку, но гарнизон Ришона был еще и подкуплен.

— Да! Да! Свободу для нас! — закричали солдаты.

— Будьте спокойны, господин комендант, — сказал Ферпозон, — я не забуду вас при капитуляции.

Ришон печально улыбнулся, пожал плечами, воротился домой и заперся в своей комнате.

Ферпозон тотчас явился к роялистам; но маршал де Ла Мельере ничего не хотел решать, не спросив королеву; а королева выехала из домика Нанон, чтобы не видеть позора армии (как она сама говорила), и поселилась в либурнской ратуше.

Маршал приставил к Ферпозону двух солдат, сел на лошадь и поскакал в Либурн. Он приехал к Мазарини, думая сообщить ему важную новость; но при первых словах маршала министр остановил его обыкновенной своей улыбкой.

— Мы все это знаем, монсу маршал, — сказал он, — дело было сделано вчера вечером. Вступите в переговоры с лейтенантом Ферпозоном, но о господине Ришоне договаривайтесь только устно.

— Как только устно?! — вскричал маршал. — Но ведь мое слово стоит писаного акта, надеюсь?!

— Ничего, ничего, монсу маршал. Его святейшеством папой мне дано право освобождать людей от клятвы.

— Может быть, — отвечал маршал, — но ваше право не касается маршалов Франции.

Мазарини улыбнулся и жестом показал маршалу, что тот может ехать обратно.

Маршал в негодовании возвратился в лагерь, выдал Ферпозону охранную грамоту для него самого и его людей, а в отношении Ришона дал только слово.