Ленэ провел весь день за письменным столом, и в тот же вечер многочисленные слуги этой семьи королевской крови развезли в разные стороны более пятидесяти приглашений.

ХIII

На третий день было назначено исполнение планов метра Пьера Ленэ. Погода была чрезвычайно дурная, хотя стояла весна, которая обычно, особенно во Франции, считается лучшим временем года. Холодный и частый дождь падал на цветники в Шантийи через серый туман, покрывавший весь сад и парк. Вокруг коновязей на огромных дворах пятьдесят оседланных лошадей, свесив уши и печально опустив головы, нетерпеливо рыли копытами землю. Собаки, сбитые в своры по дюжинам, шумно дыша и зевая в ожидании травли, старались увлечь за собой слугу, который отирал своим любимцам мокрые уши.

Егеря, одетые в светло-желтые форменные костюмы, прохаживались тут же, заложив руки за спину. Несколько офицеров, привыкших к непогоде на бивуаках при Рокруа или при Лансе, не боялись дождя и, желая развлечься, разговаривали, стоя группами, на террасах или на крыльце.

Всем было объявлено, что в этот знаменательный день герцог Энгиенский выходит из рук женщин, поручается мужчинам и в первый раз будет травить оленя. Все офицеры, служившие принцу, все приближенные этого знаменитого дома, приглашенные посланиями Ленэ, почли за обязанность явиться в Шантийи. Сначала они очень беспокоились о здоровье вдовствующей принцессы, но бюллетень доктора Бурдло успокоил их: после кровопускания она в то же утро приняла рвотное — лекарство, считавшееся в то время универсальным средством.

В десять часов все гости, приглашенные лично принцессою Конде, уже приехали; каждого приняли, когда он предъявил пригласительную записку; а кто забыл захватить ее с собой, того встречал сам Ленэ, указывая швейцару, что гостя можно впустить. Приглашенные вместе со служителями дома могли составить отряд человек в восемьдесят или в девяносто. Почти все они столпились около прекрасной белой лошади, которая имела честь нести на седле небольшое обитое бархатом кресло для герцога Энгиенского. Герцог должен был занять свое место, когда его конюший Виала сядет на лошадь.

Однако ничто не указывало еще на начало охоты; казалось, кого-то ждали.

В половине одиннадцатого трое дворян в сопровождении шести лакеев, вооруженных с ног до головы, с чемоданами, в которых поместилось бы все, что нужно для путешествия по Европе, въехали в замок. Увидев во дворе коновязи, казалось, приготовленные для этого случая, они хотели привязать к ним своих лошадей.

Тотчас человек, одетый в голубой мундир, с серебряной перевязью, с алебардой в руках, подошел к приезжим, в которых легко можно было узнать путешественников, приехавших издалека, потому что они промокли до костей, а сапоги их были покрыты грязью.

— Откуда вы, господа? — спросил этот новоявленный швейцар, опираясь на алебарду.

— С севера! — отвечал один из всадников.

— И куда вы едете?

— На похороны.

— А доказательство?

— Вот наш креп.

Действительно, у всех трех дворян был креп на эфесе шпаги.

— Извините меня, господа, — ответил на это швейцар, — пожалуйте в замок. Стол приготовлен, комнаты натоплены, лакеи ждут ваших приказаний. Что же касается ваших слуг, то их будут угощать в людской.

Дворяне, настоящие провинциалы, голодные и любопытные, поклонились, сошли с лошадей, отдали поводья своим лакеям, спросили, где столовая, и направились туда. Камергер дожидался их у дверей и взялся служить им руководителем.

Между тем лакеи принцессы повели лошадей гостей в конюшню, где принялись чистить и холить их, а затем поставили перед яслями с овсом.

Едва трое прибывших дворян успели сесть за стол, как на двор въехали еще шесть всадников с шестью лакеями, вооруженными и снаряженными так, как мы уже описали. Увидев коновязи, они тоже захотели привязать лошадей. Но швейцар с алебардою, которому даны были строгие приказания, подошел к ним и спросил:

— Откуда вы, господа?

— Из Пикардии. Мы офицеры Тюренна.

— Куда едете?

— На похороны.

— Доказательство?

— Посмотрите на наш креп.

Подобно первым гостям, они показали креп на своих шпагах.

Новым гостям, как и первым, был оказан любезный прием, и они заняли место за столом; подобная же забота была проявлена об их лошадях, которые заняли место в конюшне.

Затем явились еще четверо, и повторилась та же сцена.

От десяти до двенадцати часов таким образом приехало сто всадников. Они приезжали по двое, по четыре или по пять разом, поодиночке или группами; некоторые были одеты великолепно, некоторые — очень бедно, но все были хорошо вооружены и сидели на хороших лошадях. Всех их швейцар расспрашивал прежним порядком; все они отвечали, что едут на похороны, и показывали креп.

Когда все они отобедали и познакомились, когда люди их наелись, а лошади освежились, Ленэ вошел в столовую и сказал:

— Господа, принцесса Конде поручила мне поблагодарить вас за честь, которую вы ей оказали своим посещением, заехав к ней по пути к господину герцогу де Ларошфуко: ведь вы отправляетесь на похороны его родителя. Считайте этот дворец вашим собственным домом и примите участие в травле, которая назначена сегодня после обеда по случаю нашего домашнего праздника: герцог Энгиенский сегодня переходит на воспитание мужчин.

Общее одобрение и самая искренняя благодарность встретили эту первую часть речи Ленэ; как искусный оратор, он остановился на сообщении, которое должно было возбудить громкий восторг.

— После охоты, — прибавил он, — вы будете ужинать за столом принцессы, она хочет лично поблагодарить вас, потом вы вольны продолжать ваш путь.

Некоторые из всадников с особенным вниманием выслушали эту программу, которая несколько стесняла свободу их действий. Но, очевидно, герцог де Ларошфуко уже предупредил их, так как ни один не возражал. Иные пошли проверить своих лошадей, другие распаковали свой багаж и стали готовиться к представлению принцессам; наконец, третьи остались за столом и повели разговор о тогдашних делах, имевших, видимо, некоторую связь с событиями этого дня.

Многие прохаживались под главным балконом, на котором по окончании туалета должен был показаться герцог Энгиенский, в последний раз находившийся на попечении женщин. Юный принц, сидевший в своих комнатах с кормилицами и няньками, не понимал, какую важную роль он сейчас играет. Но, уже полный аристократического тщеславия, он нетерпеливо смотрел на богатый костюм, который наденут на него впервые. То было черное бархатное платье, шитое серебром, что придавало костюму вид траура. Мать принца непременно хотела прослыть вдовой и задумала уже вставить в свое приветствие такие значительные слова:

— Бедный мой сирота!

Но не только принц с восторгом поглядывал на богатое платье, знак наступающего мужества. Возле него стоял другой мальчик, постарше несколькими месяцами, с розовыми щеками, белокурыми волосами, дышащий здоровьем, силой и живостью. Он пожирал глазами великолепие, окружавшее его счастливого товарища. Уже несколько раз, не имея сил сдержать свое любопытство, он подходил к стулу, на котором лежали богатые наряды, и потихоньку ощупывал материю и шитье в то время, как принц смотрел в другую сторону. Но случилось, что герцог Энгиенский взглянул слишком рано, а Пьерро отнял руку слишком поздно.

— Смотри, осторожнее, — вскричал маленький принц с досадой, — говорю тебе, Пьерро, осторожнее! Ты, пожалуй, испортишь мне платье, ведь это шитый бархат, и он тотчас портится, как только до него дотронешься. Запрещаю тебе трогать его!

Пьерро спрятал руку за спину, пожимая плечами, как всегда делают дети, когда они чем-нибудь недовольны.

— Не сердитесь, Луи, — сказала принцесса своему сыну, лицо которого исказилось довольно неприятной гримасой, — если Пьерро дотронется до твоего платья, мы прикажем высечь его.

Пьерро сердито надул губы и ответил с угрозой:

— Монсеньер — принц, да зато я садовник; если он не соблаговолит разрешить мне дотрагиваться до его платья, то я не позволю ему играть с моими цесарками. Да ведь я и посильнее монсеньера, и он это знает…