— Полноте!
— Ха! — возразил Ковиньяк. — Вы смотрите на дело не так мрачно, как я. Это, может быть, потому, что вы не столько должны бояться, сколько я. Впрочем, не слишком обольщайтесь своим положением: оно тоже далеко не блестящее, подумайте сами. Но оно не имеет никакого влияния на мое, а мое — я должен признаться, потому что убежден в этом, — мое-то чертовски плохо. Знаете ли, сударь, кто я?
— Вот странный вопрос! Вы капитан Ковиньяк, комендант Брона, не так ли?
— Да, в эту минуту так; но я не всегда носил это имя, не всегда занимал эту должность. Я часто менял имена, пробовал различные должности, например, один раз я называл себя бароном де Канолем, ни дать ни взять, как вы…
Каноль пристально посмотрел на Ковиньяка.
— Да, — продолжал Ковиньяк, — я понимаю вас: вы думаете, что я сумасшедший, не так ли? Успокойтесь, я в полном рассудке, и никогда еще не было во мне столько здравого смысла.
— Так объяснитесь, — сказал Каноль.
— Это очень легко. Герцог д’Эпернон… Вы знаете герцога д’Эпернона, не так ли?
— Только по имени, я никогда не видел его.
— И это мое счастье. Герцог д’Эпернон встретил меня один раз у одной дамы, которая принимала вас особенно милостиво — я это знал, — и я решился занять у вас ваше имя.
— Что хотите вы сказать, сударь?
— Потише, потише! Разве вы такой эгоист, что ревнуете одну женщину в ту минуту, как женитесь на другой? Впрочем, если б вы даже вздумали ревновать, что в натуре человека, который решительно прескверное животное, вы сейчас простите меня. Я.слишком близкий ваш родственник, чтобы мы могли ссориться.
— Я ни слова не понимаю из всего, что вы говорите мне, сударь.
— Говорю, что имею право, чтобы вы обращались со мною как с братом, по крайней мере, как с шурином.
— Вы говорите загадками, и я все-таки не понимаю.
— Одно слово, и вы все поймете. Мое настоящее имя Ролан де Лартиг. Нанон — сестра мне.
Каноль тотчас перешел от недоверчивости к самой дружеской откровенности.
— Вы брат Нанон! — вскричал он. — Ах, бедняга!
— Да, да, именно бедняга! — продолжал Ковиньяк. — Вы произнесли именно настоящее слово, вложили палец в рану. Кроме тысячи неприятных вещей, которые непременно откроются из следствия во время моего процесса, я имею еще несчастье называться Роланом де Лартигом и быть братом Нанон. Вы знаете, что господа бордосцы не очень жалуют мою прелестную сестрицу. Если узнают, что я брат Нанон, так я втройне погиб, а ведь здесь есть Ларошфуко и Ленэ, которые все знают.
— Ах, — сказал Каноль, возвращенный этими словами к воспоминаниям о прошедшем, — теперь понимаю, почему бедная Нанон в одном письме называла меня братом… Она — изумительный друг!
— Да, вы правы, — отвечал Ковиньяк, — она весьма достойная женщина, я жалею, что не всегда следовал ее наставлениям, но что делать? Если бы могли угадывать будущее, то не нуждались бы в Боге.
— А что с нею теперь? — спросил Каноль.
— Кто это знает? Бедняжка! Она, верно, в отчаянии не из-за меня, она даже не знает, что я в плену, а из-за вас. Она знает вашу участь, может быть!
— Успокойтесь, — сказал Каноль, — Ленэ не скажет, что вы брат Нанон; с другой стороны, герцогу де Ларошфуко нет причины выдавать вас. Стало быть, никто ничего не узнает.
— Если не узнают этого, так, верьте мне, узнают что-нибудь другое. Узнают, например, что я дал чистый бланк с подписью и что этот бланк… Ну да что уж там, постараемся забыть все это, если можно! Как жаль, что не несут вина! — продолжал он, оборачиваясь к двери. — Вино лучше всех других средств заставляет забывать…
— Крепитесь! Мужайтесь! — сказал ему Каноль.
— Неужели вы думаете, черт возьми, что я боюсь? Вы увидите меня в роковую минуту, когда мы пойдем гулять по эспланаде. Одно только беспокоит меня: что с нами сделают — расстреляют, или обезглавят, или повесят?
— Повесят! — вскричал Каноль. — Слава Создателю, мы дворяне! Нет, они не нанесут такого оскорбления дворянству.
— Увидите, что они найдут повод придраться к моему происхождению… А потом еще…
— Что такое?
— Кого из нас казнят прежде?
— Но, любезный друг, — сказал Каноль, — ради Бога, не думайте же о таких вещах!.. Смерть эта, которая так занимает вас, — дело еще не решенное. Нельзя судить, вынести приговор и казнить в одну и ту же ночь.
— Послушайте, — возразил Ковиньяк, — я был там, когда судили бедного Ришона, прими Господь его душу! И что же? Допрос, суд, казнь — все это продолжалось часа три или четыре. Положим, что здесь не так деятельны, потому что мадам Анна Австрийская — королева Франции, а мадам де Конде только принцесса крови, но все-таки нам достанется не более четырех или пяти часов. Вот уже прошло часа три, как нас арестовали, уже прошло часа два, как мы предстали перед судьями. По этому счету нам остается жить еще час или два. Немного!
— Во всяком случае, — заметил Каноль, — подождут зари для нашей казни.
— О, на это нельзя надеяться. Казнь при свете факелов — прекрасное зрелище; она стоит несколько дороже, правда, но принцесса Конде очень нуждается теперь в жителях Бордо и потому, может быть, решится на эту издержку.
— Тише, — сказал Каноль, — я слышу шаги.
— Черт возьми! — прошептал Ковиньяк, немного побледнев.
— Это, вероятно, несут нам вино, — сказал Каноль.
— Правда, — отвечал Ковиньяк, бросив на дверь взгляд более чем пристальный, — если тюремщик войдет с бутылками, так дело идет хорошо; а если нет…
Дверь отворилась. Тюремщик вошел без бутылок.
Ковиньяк и Каноль обменялись многозначительными взглядами, но тюремщик и не заметил их… Он, казалось, очень спешил, времени было так мало, в камере было так темно…
Он вошел и затворил за собою дверь.
Потом подошел к арестантам, вынул из кармана бумагу и спросил:
— Который из вас барон де Каноль?
— Черт возьми! — прошептали одновременно оба арестанта и опять обменялись взглядами.
Однако ж Каноль не решался отвечать, да и Ковиньяк тоже: первый слишком долго носил это имя и не мог сомневаться, что дело касается его; другой носил его недолго, но боялся, что ему напомнят об этом имени. Наконец Каноль понял, что надобно отвечать.
— Это я, — сказал он.
Тюремщик подошел к нему.
— Вы были комендантом крепости?
— Да.
— Но и я тоже был комендантом крепости, и я тоже назывался Канолем, — сказал Ковиньяк. — Надо объясниться как следует, чтобы не вышло ошибки. Довольно уже и того, что из-за меня умер бедный Ришон; не хочу быть причиной смерти другого.
— Так вы называетесь теперь Канолем? — спросил тюремщик у Каноля.
— Да.
— Так вы назывались прежде Канолем? — спросил тюремщик у Ковиньяка.
— Да, — отвечал он, — давно, один только день, н начинаю думать, что сделал тоща страшную глупость.
— Вы оба коменданты?
— Да, — отвечали узники одновременно.
— Теперь последний вопрос. Он все объяснит.
Оба арестанта слушали с величайшим вниманием.
— Который из вас двоих, — спросил тюремщик, — брат госпожи Нанон де Лартиг?
Тут Ковиньяк сделал гримасу, которая не в такую торжественную минуту показалась бы смешною.
— А что я говорил вам? — сказал он Канолю. — А что я говорил вам, друг мой? Вот в чем они обвиняют меня!
Потом он повернулся к тюремщику и прибавил:
— А если б я был брат госпожи Нанон де Лартиг, что сказали бы вы мне, друг мой?
— Сказал бы, следуйте за мною сейчас же.
— Черт возьми! — прошептал Ковиньяк.
— Но она тоже называла меня своим братом, — вмешался Каноль, стараясь отвлечь бурю, которая столь явно собиралась над головой его несчастного товарища.
— Позвольте, позвольте, мой благородный друг, — сказал Ковиньяк, отводя Каноля в сторону, — позвольте, было бы несправедливо называть вас братом Нанон в таких обстоятельствах. До сих пор другие довольно поплатились из-за меня, пора и мне платить свои долги.
— Что хотите вы сказать? — спросил Каноль.
