Убежден, что своим выдвижением на ответственные

посты в нашей великой рабоче-крестьянской партии я

обязан исключительно Вашему доверию и заботе. Я

готов безусловно подчиниться любому решению

Центрального комитета, но я не могу не выразить

протест в отношении методов «расследования»,

применявшихся ко мне сотрудниками органов.

Мне уже шестьдесят один год, и здоровье мое

подорвано: затемнение в правом легком, стенокардия

и сердечная недостаточность, общая физическая

слабость

вследствие

перенесенного

в

детстве

полиомиелита, жестокий ревматизм — последствия

царской каторги и длительной сибирской ссылки. Как

член ЦК считаю необходимым сообщить Вам, члену

Политбюро

и

Генеральному

секретарю

ЦК,

следующее:

как

только

меня

доставили

во

внутреннюю тюрьму на Лубянке, от меня потребовали

признаний в том, что я являюсь агентом иностранных

разведок. Когда же я отказался, три человека повалили

меня на ковер и стали зверски избивать резиновыми

дубинками, нанося удары по ногам и пяткам. В

результате я потерял способность передвигаться, а тело

покрылось

синяками

и

кровоподтеками.

В

дальнейшем меня избивали ежедневно кожаным

ремнем и резиновыми дубинками, нанося удары по

тем же местам.

Боль была такой сильной, словно меня облили

кипятком или кислотой. Я многократно терял сознание,

плакал, кричал и умолял своих мучителей сообщить

Вам, товарищ Сталин, через что мне приходится

пройти. Когда я упомянул Ваше имя, меня ударили по

лицу, сломав нос, скулу и мои очки, без которых я

фактически слеп. К тому же меня стали бить по

позвоночнику.

Большевистская

гордость

едва

позволяет мне рассказать Вам, уважаемый и любимый

товарищ Сталин, о том, что произошло дальше. Даже

говорить об этом мне очень больно: когда я, избитый

и совершенно беспомощный, лежал на полу, упорно

отказываясь лгать партии, следователи запятнали

самое имя партии Ленина—Сталина. Они справили

малую нужду прямо мне на лицо и в глаза. Даже на

каторге я никогда не испытывал ничего и близко

похожего на этот страх и эту боль.

Сейчас я нахожусь в своей камере, все во мне

дрожит, даже карандаш и то трудно удержать в руках.

Я запуган до такой невероятной степени — я,

революционер с почти сорокалетним стажем,

— что испытываю чудовищное искушение солгать Вам,

Иосиф Виссарионович, и обвинить себя и других

товарищей (в том числе ряд честных ответственных

работников), хотя это уже само по себе было бы

преступлением перед партией.

Я отдаю себе полный отчет в том, что нашему

великому государству для защиты своих завоеваний и

победы над врагами необходимо и такое оружие, как

террор. Я поддерживаю наши доблестные органы в

их борьбе с врагами народа и иностранными

шпионами. Сам по себе я мало что значу; наша партия

и ее благородные цели — вот что действительно

ценно. И все же я уверен, что Вам ничего не известно

об описанной мною практике следствия. Поэтому я

прошу Вас — уважаемого давнего товарища, великого

вождя рабочего класса, нашего Ленина сегодня —

разобраться в данном вопросе и избавить от

незаслуженных страданий людей, искренне преданных

делу партии и лично Вам, товарищ Сталин.

Мендель Бармакид, член ВКП(б) с 1900 года».

41

Напротив нее сидел похожий на мертвеца старик с

желтой просвечивающейся кожей и пучками грязно-

каштановых

волос

на

шероховатом,

покрытом

струпьями скальпе. Он посасывал десны, нервно

оглядываясь, яростно чесался, а потом вдруг надолго

застыл, будто в ступоре.

Сашеньке еще не доводилось встречать настоящих

зэков, но все в этой развалине кричало, что он зэк,

бывалый «сиделец» ГУЛАГа. Она чувствовала, что он

много лет провел на Колыме, на рудниках или на

лесоповале. От него даже не пахло тюрьмой, у него

угасла сама тяга к жизни, которая еще бурлила у

самой Сашеньки. Эта

изношенная человеческая

оболочка существовала без всякой надежды и без

души. Сейчас она поняла истинный смысл любимого

выражения Берии, да и ее Вани: «стереть в порошок».

Раньше она его не понимала.

Сашенька вгляделась в лицо, на глаза

навернулись слезы неужели это барон Самуил

Цейтлин, арестованный в 1937 году? Нет, не может

быть, чтобы это был ее отец. Этот человек не мог быть

ничьим отцом.

Кобулов в предвкушении причмокнул губами —

Сашенька заметила, как следователю не терпится

приступить к допросу.

— Вы узнаёте друг друга? — резко спросил Могильчук.

— Отвечайте, заключенный, — сказал Родос

преувеличенно любезно. — Вы ее узнаёте?

Сашенька покопалась в собственной памяти. Кто он?

Ему, должно быть, лет восемьдесят. Он громко

сглотнул и открыл рот. У него не было ни одного

зуба, его десны были бледными, покрытыми язвами.

На его шее она заметила пятно и поняла, что это синяк.

— Это она! Она! — заявило создание удивительно

ровным, учтивым и хорошо поставленным голосом. —

Разумеется, я ее узнаю.

— Назовите ее имя! — тут же потребовал Родос.

— Она совсем не изменилась, даже похорошела.

— Говорите громче! Кто она?

Человеческая оболочка самодовольно ухмыльнулась

Родосу.

— Думаете, я забыл?

— Хотите, чтобы я напомнил? — спросил Родос,

пощипывая жесткие черные волоски, растущие из

бородавки на подбородке.

— А что меня ожидает после допроса? Вы

избавите меня от страданий?

Родос погладил себя по волосам.

— Если вы более не желаете состязаний по вольной

борьбе… — Родос встал и заорал голосом, который

выдавал маниакальную жестокость: — Как ее зовут?

Заключенный замер. Сашенька подпрыгнула и

покрылась испариной.

— Вы снова будете меня бить? Не нужно. Это

баронесса Александра Цейтлина — Сашенька, которую я

когда-то любил.

Родос направился к двери.

— У меня назначена встреча, — сообщил он Кобулову.

— Желаю приятно провести время, — откликнулся

тот. — Продолжайте, следователь Могильчук.

— Обвиняемая

Цейтлина-Палицына,

вы

узнаете

заключенного?

— спросил Могильчук.

Сашенька отрицательно покачала головой.

— Заключенный, назовите свое имя! Петр Иванович

Павлов. — Это был другой голос, из другого города,

другого времени.

— Это не настоящее ваше имя, верно? — мягко

стелил Могильчук. — Это вымышленное имя, под

которым вы более десяти лет скрывались в облике

учителя

из

Иркутска.

На

самом

деле

вы

белогвардейский шпион. Посмотрите на обвиняемую

и назовите свое настоящее имя.

42

Беня Гольден сидел на стуле перед следователем

Борисом Родосом.

— Вас арестовали за измену и антисоветскую

деятельность, — сообщил Родос. — Вы признаете свою

вину?

— Нет.

— Почему тогда вас арестовали? Как думаете?

— Роковая цепь случайных обстоятельств и моя

неспособность писать.

Родос хрюкнул и вчитался в свои бумаги.

— Значит, вы писатель, я правильно понял?

Неудивительно, что Могильчук хотел вас допросить. Я

считаю вас просто грязным предателем и куском

дерьма. Писатель, надо же!

Беня не мог сдержать удивления.