изумления у нее отвисла челюсть.
— О чем вы думали, когда приносили это сюда? —
спросил Берия. — Неужели вы не знали, что я беседую
здесь с Сашенькой? Вы забыли постучаться, товарищ
Кобулов! Тук-тук — вас что, не учили вежливости?
— Извините, Лаврентий Павлович! Не знал, что вы
заняты, — ответил великан Кобулов. — Нужно
поработать над этим старым куском дерьма — еще
один упрямец. Но мы же не хотим, чтобы она увидела
то, что ее испугает, верно?
— Разумеется, нет, — ответил Берия. — Помогите ей
подняться и отведите назад в камеру.
—
Отвратительный синяк! — заметил Кобулов,
прикасаясь к Сашенькиной щеке и морща нос. —
Должно быть, вы где-то споткнулись.
Он помог ей встать, Сашенька была не в силах
отвести глаз от тела, лежащего на грязном полу.
— Пойдемте, мы должны уберечь вас от этого
отталкивающего зрелища — так тяжело сдерживать
товарища Родоса, когда он закусывает удила.
— Родоса? — прошептала она.
В другом конце комнаты коренастый мужчина с
волосатой родинкой на щеке, заостренными чертами
лица и головой, похожей на куриную фрикадельку,
поглаживал черную дубинку.
Следователь Родос, в сером мундире, перетянутом
широким поясом, в грязных сапогах, скромно пожал
плечами и, дерзко взглянув на Сашеньку, стал наносить
удары в живот человеку на ковре. Он очень медленно
и размеренно поднимал над плечом дубинку, словно
играл в мяч. Человек на полу каждый раз издавал
почти такой же стон, как корова, которая (Сашенька
видела сама) телилась в имении Цейтлиных на Украине.
— Невежливо так глазеть, но зрелище завораживает,
верно? — сказал Берия, когда она уходила.
Кобулов взял Сашеньку за руку и вывел в коридор,
где с белозубой улыбкой ее ожидал следователь
Могильчук.
— Надеюсь, мы еще встретимся, — произнес
Кобулов, возвращаясь в кабинет Берии.
Сашенька вся дрожала. Не в состоянии больше
сдерживаться, она извергла из себя все, что съела; во
рту остался вкус сыра. Она не могла поверить
увиденному. Вот так Берия относится к старым
большевикам! Вот чем Ваня занимался по ночам, а
потом возвращался домой, к детям! Вот что случилось с
бывшими владельцами их дачи и квартиры!
Она все еще не верила, что на нее есть
компромат, — было очевидно, что пока никто из
арестованных ни в чем не признался. Она еще может
отсюда выйти, если не потеряет голову. Любой ценой.
Но где сейчас Ваня? Где Беня? Она вспомнила
время, которое они проводили вместе в гостинице, в
сарае, целовались на улицах, как подростки, пели у
реки «Очи черные», дарили друг другу цветы в самые
романтические мгновения своей жизни. Семь тысяч
рубинов Кремля продолжали сиять. Сейчас она любила
обоих: Ваню и Беню, по-разному, страстно. Теперь они
оба — ее семья. Они — единственное, что у нее есть,
как и она у них, в этом ущелье теней. Они пошли
обратно, вверх по лестнице, потом вниз, прочь из
мира карельской сосны, пальм, запаха одеколона,
назад, к едкой вони капусты, мочи, хлорки, во
внутреннюю
тюрьму.
Ей
пару
раз
пришлось
облокотиться на стену, чтобы не упасть. Она
прикоснулась к щеке: под глазом кровоточило, щека
опухла.
—
Снегурочка,
Карло,
Подушка,
Кролик!
Снегурочка, Карло, Подушка, Кролик! — повторяла она.
Они в безопасности? Прошло три дня с тех пор, как
они уехали,
— две ночи и три дня с ее ареста. От сознания того,
что Сатинов позаботится о детях, в ее груди зрело
невыразимо теплое чувство любви, к которому никто
не мог прикоснуться.
— Вот мы и дома, — сказал Могильчук, заводя ее
назад в камеру. — Отдохните. Утром поговорим. —
Сашенька тяжело опустилась на нары. — Ой, а вы
узнали своего дядю Менделя? Думаю, это был он, — по
крайней мере, то, что от него осталось.
37
На ночь свет в камере не выключали. Трубы отопления
затряслись, загудели и стали нагреваться, хотя на дворе
стояла жара: в камерах и без того было невыносимо
душно. Сашенька забарабанила в дверь.
— Сесть на нары, арестованная. — Замок со
скрежетом открылся. В дверном проеме стояли два
надзирателя.
— Я
буду
жаловаться
наркому
Берии,
в
Центральный комитет партии. Включили отопление,
хотя на улице уже лето. И пожалуйста, погасите свет, я
не могу заснуть.
Надзиратели переглянулись.
—
Мы доложим о ваших жалобах начальству.
Дверь захлопнулась. Стало еще жарче. Сашенька
вспотела. Она едва могла дышать, ее мучила жажда.
Она сняла платье и легла в одном белье на нары. Свет
был настолько ярким, что она не могла уснуть, как бы
плотно ни закрывала глаза и ни зарывалась лицом в
матрас. Когда наконец она погрузилась в тревожный
сон, открылся глазок в двери.
—
Арестованная, встать!
—
Я сплю, сейчас ночь. Она снова уснула.
— Арестованная, встать! Положить руки так, чтобы
мы могли их видеть.
Когда
одних
криков
стало
недостаточно
—
Сашенька продолжала спать, — надзиратели открыли
дверь, растолкали Сашеньку, сбросили на пол.
Теперь она поняла: вот до чего опустилась ее партия.
Одну ночь без сна еще можно было вынести. Но на
вторую ночь она почувствовала, что начинает терять
ориентацию. Ее все время тошнило, с нее градом
катил пот, она уже была не уверена: то ли заболела,
то ли просто устала. Она спала даже стоя; надзиратели
обнаружили ее спящей на параше, но даже тогда ее
разбудили. Хуже всего было то, что ее одолевали
страхи, они множились, как грибы после дождя: ее дети
мертвы, потерялись, плачут без нее.
Бесконечно тянулись дни. Их выводили на прогулку
на двадцать минут во внутренний двор; ей разрешили
помыться; кормили три раза в день. Но, оставшись одна
в камере, просыпаясь каждые несколько минут, она
слышала голоса Снегурочки и Карло. Она не должна
сдаваться. Ради детей. Их лица и запах не давали ей
покоя. Она говорила себе, что уже потеряла их. План
Сатинова провалится: они окажутся в одном из этих
ужасных детских домов, изнасилованные, измученные,
избитые, униженные, а потом, когда они вырастут, их
расстреляют. Она должна признаться во всем, только
бы это закончилось. Только бы дали поспать в
холодной камере. Дети уже мертвы. Мертвы для нее,
значит, и на самом деле умерли. Они ей больше не
принадлежали. Дети потеряны навсегда.
Сашенька уже не принадлежала миру живых.
38
В Ростове-на-Дону, далеко к югу от Москвы, бледная
худощавая немка из Поволжья в цветастой шали и
простом летнем платье в очередной раз постучала в
дверь начальника станции. Опять она притащила свои
три чемодана и двоих детей: маленькую белокурую
девочку и темноволосого мальчика, который цеплялся
за ее руки. У них были печальные запавшие глаза.
Кабинет начальника станции находился рядом с
неистовым хаосом, творившимся у билетных касс, где
целыми днями толпились сотни разочарованных людей.
Этот кабинет с мягкими креслами, портретами Ленина и
Сталина был оазисом спокойствия и цивилизации.
Несмотря на то что эта немка вот уже четыре дня
появлялась здесь каждое утро, но так и не получила ни
телеграммы, ни знака, никого не встретила, она
