детьми. Сейчас она ненавидела эту квартиру. В ней

было

неестественно

тихо.

Сашеньке

захотелось

заглянуть в детскую. Не мучь себя. Ты сломаешься,

сойдешь с ума. Но одним глазком?

Отбросив сумочку, скинув пальто, она поспешила по

коридору, бросилась на кровати, вдохнула запах

детских подушек, сначала Снегурочкиной, потом

Карло. Наконец-то она смогла дать волю слезам. Она

подражала их голосам и разговаривала с их

фотографиями. Потом она сожгла фотографии детей,

все до единой, и их метрики. Снегурочка оставила

почти все свои подушки, а Карло оставил почти всю

армию кроликов. Сашенька положила детские вещи к

себе в постель — компания для бессонной ночи,

которая ждала ее впереди.

А пока она собрала чемодан: зубную щетку,

теплую одежду, белье — взяла только самое лучше,

почему бы и нет?

* * *

Назавтра она, прихватив сумку, опять пошла на работу.

И послезавтра. И послепослезавтра. От постоянного

напряжения она заболела. В горле першило, не было

сил даже поесть. Ночами она думала о Ване и детях.

Где они сейчас? Трое суток в дороге: они уже в новых

семьях? Или мерзнут на каком-то вокзале, голодные

и брошенные? Она постоянно вслух разговаривала с

детьми, как сумасшедшая.

Ночью ей снился Беня Гольден. Она просыпалась от

сожаления, вины и отвращения, и самое ужасное —

от лихорадочного возбуждения. Она неожиданно

возненавидела

его.

Она

бы

задушила

его

собственными руками, выцарапала бы ему глаза:

неужели это он всему виной, он, с его самодовольным

вызовом, отказом писать и явным интересом к

органам; неужели из-за его знаменитых парижских и

мадридских друзей, неужели из-за его связей ее

расстреляют и заберут детей? Да, она любила его, он

подарил ей ни с чем несравнимое счастье, но сейчас,

по сравнению с материнской любовью, все казалось

тленом!

* * *

На третий день она заметила, что у охранников

изменился взгляд. Когда она поздоровалась с

вахтером, он возвел глаза к окнам ее квартиры, и

Сашенька поняла, что сейчас произойдет. Она

остановилась

на

лестнице,

вздохнув

почти

с

облегчением: неизвестности пришел конец.

Когда она вошла в квартиру, сразу увидела, что с

двери кабинета сорвана печать, пахло гвоздикой. Она

миновала «красный уголок» и прошла в гостиную: на

столе стояли тарелки с недоеденными яствами. На

диване прямо в сапогах лежал огромный мужчина в

сшитой на заказ форме НКВД. Высокие сапоги

скрипнули, гость встал и широко улыбнулся Сашеньке.

У него была смуглая лоснящаяся кожа, кудрявые

волосы, а на толстых коричневых пальцах —

разноцветные колечки. Его одеколон с запахом

гвоздики был настолько едким, что Сашенька

почувствовала его вкус на языке. Мужчина был не

один. Усмехаясь и пошатываясь (наверное, пьяные),

поднялись еще двое чекистов.

На Сашеньке было розовое летнее платье. Она

недавно подстриглась, немного завила челку по новой

моде, лицо припудрено, губы подкрашены. Она гордо

выпрямилась.

— Товарищи, извините за задержку! Вы давно

ждете? Я Сашенька Цейтлина-Палицына, которую

Ленин называл «товарищ Песец».

— Что ж, товарищ, приятно познакомиться, —

заметил комиссар госбезопасности второго ранга,

заместитель наркома внутренних дел Богдан Кобулов

по прозвищу Бык. — Вы знаете, что товарищ Берия

очень вам симпатизирует?

Сашенька

глубоко

вздохнула,

ноздри

у нее

затрепетали, серые глаза сузились.

— Я ожидала вас с минуты на минуту. Я почти рада…

— Теперь я понимаю, почему товарищ Берия так

высоко вас ценит, — заметил Кобулов.

Как у многих слишком полных людей, у Кобулова был

высокий голос; Сашеньке это было противно. Она

думала о своих детях, которые были уже далеко, —

прошло ведь уже трое суток. Она знала, что каждое

мгновение может стать последним, но помнила, что

должна делать. Она спокойно достала сигарету, держа

ее как в кино. Кобулов наклонился и своими

дрожащими руками, унизанными кольцами, дал ей

прикурить. Она ощутила запах его жирной кожи и

гвоздики.

— Спасибо, товарищ. — Сашенька затянулась,

закрыла глаза и выпустила голубое облачко дыма. У

соседей кто-то играл на пианино, пел ребенок — семья

в нормальном мире. — Чего вы хотите?

— Когда дело касается красивой женщины, —

пояснил

Кобулов, сморщив нос, — я люблю

арестовывать ее лично.

33

В полутора тысячах километров от Москвы, в

маленьком городке Тбилиси, сидела в своей комнатке

седая женщина и собирала сумку с туалетными

принадлежностями. Она жила одна недалеко от

центра, в глубине темного заросшего переулка, чуть

ниже сероводородных источников, старого города и

православной церквушки с круглой грузинской башней.

Ее комнатушка, где стояли лишь кровать, лампа,

шкаф и висели старые фотографии богатой семьи, —

мужчин с напомаженными усами, в котелках, в

матросских костюмах, возле сверкающих лимузинов, —

располагалась

в

красивом

особняке,

когда-то

принадлежавшем древнему роду грузинских князей,

последний из которых был чудаковатым антикваром,

коллекционировал книги и владел сероводородными

источниками. (Ныне он работал в Париже водителем

такси.) Во время революции 1905 года он продал

этот особняк нефтяному магнату-еврею из Санкт-

Петербурга. Сейчас дом был разделен на небольшие

квартирки, бывшая библиотека князя стала кафе —

живописным заведением, которых уже несыщешь ни в

Москве, ни во всей России. Но здесь, в Грузии,

несмотря на недавние расстрелы и репрессии,

выкосившие ряды интеллигенции, это удивительное

кафе

с

его

чертовски

древними

книгами,

канделябрами, покрытыми воском, с его густым

виноградником, которым были увиты все окна и

который пробивался сквозь трещины в старых стенах,

до сих пор процветало. Здесь так же варили кофе по-

турецки и подавали грузинские блюда.

Женщина с седыми волосами целый день работала в

кафе официанткой. Зарплата была невелика, но по тем

временам это считалось неплохой работой; документы

у нее были в полном порядке, все законно. Она была

замкнута, никогда не болтала с посетителями, даже с

другими официантками, которые шептались у нее за

спиной. Мало кто сомневался, что она из бывших

буржуев, но в провинциальных городках того времени

— времени репрессий и беженцев — было много

таких «бывших», а в Грузии относились к ним более

терпимо, чем где бы то ни было еще. Поговаривали, что

коммунизм не распространился дальше столицы.

Раньше она жила с одним мужчиной, старше ее, но он

умер, и она не хотела обсуждать свою личную жизнь,

хотя были моменты, когда начальство интересовалось

женщиной. Официантка отлично говорила по-русски,

сносно по-грузински, но все равно в ее речи слышался

акцент. Она со всеми была обходительна, но замечали,

что больше всего она заботится о библиотеке. Кухня и

бар были возведены прямо между двух книжных

шкафов в углу темной старой комнаты. От чайников и

котлов стены отсырели; книги покоробились и