и сказала, что сразу же ответила отцу отказом. Они

совсем как дети, товарищ Петр. Их мирок вот-вот

рухнет, а они продолжают играть, будто оркестр на

«Титанике»!

— Вас это задевает? — спросил он, наклоняясь к

Сашеньке. Она отметила, что он подстригает свои усы

так же, как ее отец.

— Нет, разумеется, — ответила она охрипшим

голосом, — но от Лалы я подобного не ожидала!

— Гувернантки часто влюбляются в хозяев. Я,

например, завел свою первую интрижку с гувернанткой

моей сестры, — признался Саган.

— Не может быть! — Внезапно она в нем

разочаровалась. — А как же ваша жена?

Он покачал головой:

— Домой возвращается лишь моя физическая

оболочка. Я ухожу и прихожу, как призрак. Я стал

подвергать сомнению все, во что когда-то верил.

— Моя жилетка — Лала. А ваша?

— Ее нет. Уж во всяком случае, не моя жена.

Иногда мне кажется, что вы — единственный человек,

с которым я могу быть самим собой, потому что мы

наполовину

чужие

люди,

наполовину

друзья,

понимаете?

Сашенька улыбнулась.

— Хорошая подобралась парочка! — Она прикрыла

глаза, подул ветер, и на ее лицо посыпались снежинки.

— Вот туда! Но-о-о! — прокричал Саган, указывая на

трактир впереди.

— Слушаюсь, барин, — ответил извозчик, нахлестывая

лошадей.

— Почти приехали, — произнес Саган, касаясь ее руки.

Посреди

снежной

степи

стояла

крошечная

деревянная избушка, щедро украшенная резьбой и

росписью. Несколько березок окружали ее, как

сторожа. Сашеньке это место напомнило сказку о

Снежной королеве.

Сани остановились, на морозе из конских ноздрей

валил пар. Двери отворились, на пороге появился

дородный крестьянин с окладистой бородой, в

медвежьем тулупе, в сапогах из мягкой кожи. Он помог

Сашеньке вылезти из саней.

И внутри этот домик напоминал крестьянскую избу:

«ресторан» представлял собой одну-единственную

комнату с традиционной русской печью, на которой

лежал дряхлый старик с косматой седой бородой и

громко храпел. Чернобородый крестьянин провел их к

грубо отесанному деревянному столу и сунул им в

руки по наперстку с чачей.

Сашенька еще никогда не ездила обедать с кавалером.

Заказанная Саганом чача обожгла все внутри. Горящий

в печи огонь, доносившиеся из нее ароматы, спящий в

углу старик — Сашенькино сознание покрывал какой-то

туман. Ей стало казаться, что они единственные люди

на всем этом ледяном севере. Потом она мысленно

одернула себя. Отпуская шуточки, крестьянин подал им

жареного гуся в обжигающе горячей гусятнице; птица

настолько долго тушилась, что жир и мясо отслоились

от костей и получилась вкусная мясная похлебка со

свеклой, чесноком и картофелем, прямо пальчики

оближешь. Они так были поглощены едой, что почти

забыли про революцию, просто болтали. Десерт так и

не подали, старик даже не проснулся. В конце концов

они, выпив еще по порции чачи, уехали.

— Ваши сведения оказались правдой, — произнесла

Сашенька, когда сани снова понеслись по заснеженным

полям.

— Было непросто добыть их для вас.

— Но этого недостаточно. Нам нужно имя человека,

который нас предал.

— Я, наверное, смогу его назвать. Но если мы

продолжим наши встречи, я же должен как-то

отчитываться перед начальством…

Сашенька тянула с ответом, опасная игра стала

щекотать ей нервы.

— Ладно, — проговорила она. — У нас есть кое-что.

Гурштейн бежал из ссылки.

— Нам это известно.

—

Он в Петрограде.

—

И об этом мы догадывались.

—

Хотите узнать, где он? Саган кивнул.

—

Пансион «Киев», номер двенадцать. — Именно

такой ответ репетировали они с Менделем, который

предупреждал, что ей придется выложить кое-какие

секреты. Гурштейн стал разменной монетой.

Казалось, новость совсем не произвела впечатления на

Сагана. Гурштейн меньшевик, Сашенька, а мне нужен

большевик.

—

Гурштейн бежал с Сенькой Шашьяном, бакинцем.

—

Ненормальный бандит, грабивший банки для

Джугашвили-Сталина?

—

Он в тринадцатом номере. Теперь вы у меня в

долгу, товарищ Петр. Если об этом узнают, я не доживу

до утра. А теперь назовите мне имя предателя, который

выдал подпольную типографию.

Какое-то время слышался лишь хруст снега под

санями, и Сашенька почти чувствовала, как Саган

кладет на одну чашу весов человеческую жизнь, на

вторую — ценного агента.

— Верезин, — произнес он.

— Привратник?

— Удивлены?

— Я ничему не удивляюсь, — ликуя, ответила

Сашенька.

Небо окрасилось багрянцем, как будто его искупали в

крови. Ее задание успешно выполнено. Партия будет

довольна. Она узнала то, что хотел Мендель, —

совсем неплохо для воспитанницы Смольного! Они с

Саганом

раскрыли

карты.

Оба

чувствовали

возбуждение после удачно проведенной операции.

Она его переиграла, и он — уж все равно, по какой

причине — назвал имя.

Сани подъехали к особняку, вероятно, к какому-то

имению. Похолодало, и снова появились сосульки.

Сосновый бор тускло отливал серебром.

— Смотрите! Смотрите туда! — воскликнул Саган,

взяв ее за руку. — Разве не красота? Вдали от

городских беспорядков! Я хотел показать вам свой

самый любимый, самый красивый уголок.

Сани остановились.

— Приехали, барин, — сказал извозчик, поднимая

брови и сплевывая. — Как вы и велели. Я подожду.

— Я бы мог остаться здесь навсегда, — горячо

воскликнул Саган, стягивая шапку. — Может, и перееду

сюда жить. Как вы думаете, был бы я счастлив здесь?

Из крошечной трубы клубами поднимался дымок.

Остроконечные сосульки, образовавшиеся с вечера,

свисали с крыши, на окнах мороз нарисовал

удивительные узоры. Саган взял ее за руку и снял

перчатку. Их руки, теплые и сухие, сплелись. Потом он

засунул ее левую руку в свою перчатку; ее пальцы,

зарывшись в кроличий мех, коснулись пальцев

ротмистра. Этот жест казался таким дерзким и таким

интимным, но одновременно и таким восхитительным!

Сашенька тяжело задышала. От прикосновения к его

загрубевшим пальцам нежная кожа ее ладоней,

казалось, стала необычайно чувствительной, как будто

ее покалывали сотни иголочек. Она почувствовала,

как щеки заливает румянец, и решительно вытащила

руку из его перчатки.

Она чувствовала на себе его взгляд, но сама глаза

отводила. Это зашло слишком далеко.

— Быстрее! — прикрикнул Саган на извозчика.

Тройка рванулась вперед, и вдруг кони понесли. Сани

бросало из стороны в сторону, извозчик что-то кричал,

но сугробы с одной стороны были выше, к тому же то

тут то там попадались кочки, — сани перевернулись, и

Сашенька полетела в сугроб.

Она приземлилась чуть в стороне, лицом в снег, и

какое-то мгновение не двигалась. Саган лежал рядом

и тоже без движения. Он жив? Сашенька села. Лошади

продолжали нести, волоча за собою перевернутые

сани, извозчик хрипло ругался. Саган не шевелился,

лицо его было все покрыто снегом.

— Петр! — окликнула Сашенька, подползая к нему.

Она коснулась ямочки у него на подбородке. Саган

сел, смеясь, вытирая снег со своего продолговатого

лица.

— Вы меня напугали, — призналась она.

— Я подумал, мы оба разбились, — засмеялся он в

ответ, Сашенька тоже улыбнулась.