решительно наступив на него сапогом. Ее нового мужа

внесли на руках поющие хасиды, у него было такое

выражение лица, словно он думал: «Молю об одном

— больше никогда не видеть этих первобытных

фанатиков! Но у меня есть Ариадна! Жена! Сегодня я

буду любить самую красивую девушку за чертой

оседлости! А завтра — в Варшаву! Послезавтра — в

Одессу!» А она наконец уедет из Туробина! Навсегда!

Потом, годы спустя, лежа в объятиях ротмистра

Двинского в гостиничном номере «Бристоля» в

Париже, Ариадна удивила даже этого знатока женского

тела своей развращенностью. В рваной ночной

сорочке, стоя на четвереньках, прижимая свои

ягодицы к его лицу, вертясь как стриптизерша, она

получала удовольствие от распутного веселья, грязно

ругалась по-польски и изрыгала непристойности на

идиш. Даже сейчас на нее накатила волна похоти,

видения ласк обнаженных мужчин, поцелуи женщин.

Ариадна

села

в

кровати,

продрогшая,

протрезвевшая. Ей казалось, что в ногах кровати она

видит Старца — да, его бороду, его сверкающие глаза.

— Это ты, Григорий? — громко спросила она, но

потом поняла, что это только ламбрекен и платья на

стойке, которые она почему-то приняла за высокого

худого человека с бородой. Она была одна, и

внезапно в голове у нее прояснилось.

«Распутин, показавший мне новую дорогу к счастью,

мертв; Самуил, чья любовь и богатство были опорой

моего воздушного замка, со мной разводится;

Сашенька меня ненавидит — разве можно ее за это

винить? Мои родители-фанатики меня стыдятся, а я

стыжусь своего стыда. Всю жизнь меня преследуют

неудачи, что бы я ни делала. Мое счастье — как

циркачка, которая идет по натянутой проволоке,

старается сохранить равновесие, но когда-нибудь

неизбежно упадет и разобьется. Стоит мне получить

удовольствие, и тут же эта циркачка спотыкается и

начинает хвататься за воздух.

Я

смеялась

над

набожностью

отца

и

его

предрассудками.

Возможно,

мама

была

права:

неужели я проклята с самого рождения? Или меня

сглазили? Я смеялась над судьбой, потому что ни в чем

не нуждалась. О горе мне, горе!»

Она откинулась на подушках, одинокая, брошенная

на произвол судьбы, как корабль без руля и без ветрил.

27

Сашенька через грузинскую аптеку Лордкипадзе на

Александровском проспекте передала Менделю, что

необходимо срочно встретиться. Над городом нависли

тучи, похожие на перевернутые кремовые грибы. Талая

вода замерзла в водосточных трубах и на крышах

домов. Термометр показывал минус двадцать. В рабочих

районах раздавался тревожный вой заводских гудков и

заливались пронзительные свистки городовых. На

фабриках и заводах вспыхнули забастовки.

На Невском, даже в самом центре, чиновники,

рабочие, даже домохозяйки-буржуа стояли в очереди

за хлебом. Две женщины барахтались в грязи,

пытаясь отнять друг у друга последние буханки:

женщина-рабочая била и била свою соперницу по

лицу, и Сашенька услышала, как сломался нос

последней.

В «Елисеевском», где Цейтлины заказывали себе

продукты, Сашенька видела, как рабочие хватают

пирожные и фрукты. Продавца отогнали палками.

Этой ночью она даже не пыталась уснуть. В голове

гудело. Она снова и снова вспоминала сцены гнева,

охватившего город. Гудки Выборгской стороны эхом

разлетались над Невой, как рев стада китов.

Она встала с кровати, оделась и вышла из дому.

Глубокой ночью у них с товарищем Молотовым

состоялась

встреча

в

извозчичьем

трактире

у

Финляндского вокзала.

— Товарищ Мендель занят и не смог прийти,

поэтому прислал меня. — Молотов хмурился, был не

настроен шутить и выслушал Сашенькин доклад с

придирчивым вниманием.

— Ва-вашему источнику мо-можно доверять? —

поинтересовался он, заикаясь от волнения.

— Думаю, да.

— Спасибо, то-товарищ. Я займусь этим.

На рассвете типографию перевезли в новое место

на Выборгской стороне.

Палицын и Сатинов разобрали печатный пресс.

Сашенька с товарищами перенесли части машинки в

бочонках, молочных бидонах и мешках с углем. Сам

громоздкий пресс поставили в гроб, который забрали

на краденом катафалке, а за ним по Выборгской

стороне

следовал

экипаж

с

безутешными

родственниками (большевиками), одетыми в черное.

* * *

На следующий день, когда начало смеркаться, Мендель с

Сашенькой поднялись по лестнице административного

здания, находящегося недалеко от бывшей типографии.

Менделю каждый шаг давался с трудом, он едва

волочил свою больную ногу, обутую в специальный

ботинок.

Они вышли на крышу, Сашенька угостила Менделя

одной из своих сигареток — их золотой фильтр

смотрелся

совершенно

нелепо

в сочетании

с

фуражкой мастерового и грубой кожаной тужуркой.

Они оба наблюдали, как три экипажа с полицейскими в

серых шинелях и два автомобиля с жандармами

подкатили к подвалу, как прибывшие оцепили здание и

выломали дверь.

— Отличная работа, товарищ Песец, — похвалил

Мендель. — Ты была права.

Сашенька зарделась от гордости. Она стала теперь

настоящим бойцом партии, а не взбалмошной

девчонкой из вырождающегося класса.

— Мне продолжать встречаться с Саганом?

Глаза Менделя, увеличенные толстыми стеклами,

впились в Сашеньку.

— Я думаю, он в тебя влюбился.

Сашенька засмеялась и покачала

головой.

— В меня? Ты, наверное, шутишь. В меня никто не

влюбляется. Саган говорит в основном о поэзии. Он

хорошо знает свою роль. Он мне помог в ситуации с

мамá, но вел себя сугубо по-деловому. А я большевик,

товарищ, я не строю глазки.

—

Ну конечно, говорит о поэзии! Не будь

наивной, малышка.

—

Он запал на тебя!

— Нет! Разумеется, нет! — Сашенька зарделась от

смущения.

— Он нам сочувствует, именно поэтому и предупредил о

налете.

— Так всегда говорят. Иногда, правда, так и есть,

но не очень-то доверяй его штучкам.

Мендель часто переходил на идиш — язык своего

детства. Если Ариадна говорила по-русски без всякого

акцента, в речи Менделя все еще слышались сильные

польско-еврейские интонации.

— Если вы правы насчет его безнравственного

поведения, товарищ, тогда я думаю, что нам с Саганом

не стоит дальше встречаться. Сегодня утром он

прислал мне записку, в которой приглашает покататься

на санях за городом. Я, разумеется, отказала, а

теперь уж точно не поеду.

— Не будь такой шлимазл 10, Сашенька, — ответил

он. — Мне лучше знать, девочка. Не увлекайся

буржуазной моралью.

— Тут мы решаем, что нравственно, а что

безнравственно. Если партия прикажет тебе вываляться

в грязи, ты вываляешься! Если ему так хочется тебя — что

ж, это к лучшему.

Сашенька еще больше встревожилась.

— Ты имеешь в виду…

— Поедешь кататься на санях, — раздраженно

прогудел он. — Будешь встречаться с этим мерзавцем

столько, сколько нужно.

— Но ему необходимо что-то взамен.

10 Дурочкой ( евр. )

— Мы подкинем ему немного сведений — пару-

тройку «лакомых кусочков». Но взамен мы хотим во