расскажешь.

Когда они уселись, Катенька рассказала ему о своей

поездке в Тбилиси, о ночи у постели Лалы, о том, что

Роза — Сашенькина дочь. Потом о своей недавней

встрече с сотрудниками бывшего КГБ.

— Ты отлично потрудилась, — заверил ее Максим.

— Я поражен! Но позволь, я кое-что тебе объясню.

Софья Цейтлина сказала, что в органах ей сообщили:

Сашеньку осудили на десять лет без права переписки.

Обычно так говорили, когда речь шла о высшей мере

наказания.

Катенька обомлела.

— А как же бывшая зэчка, которая уверяла, что

видела Сашеньку в лагере в 1950-х?

— КГБ любило запутывать таким образом людей. В

деле сказано, что Мендель умер от «сердечного

приступа». Еще один эвфемизм. Это означает — он

умер во время допроса: его забили до смерти.

— Значит, эти документы написаны особым языком?

— спросила Катенька.

— Боюсь, что да. В период репрессий было много

случайностей, но в то же время в том мире не было

простых совпадений: все связано невидимыми нитями.

Нужно лишь их найти. «Направить дело Палицыной в

ЦК ВКП(б)», — повторил он. — Я знаю, что это

означает. Поехали со мной. Садись.

Катенька забралась на его черный мотоцикл,

натянула джинсовую юбку на колени. Вокруг хрипели

бесчисленные моторы, Максим маневрировал в

беспорядочном транспортном потоке. Он вырвался на

Тверскую,

круто

свернул

налево

у

памятника

основателю Москвы Юрию Долгорукому, затем — вниз

с крутого холма. Катенька закрыла глаза и подставила

лицо свежему ветру, который неистово трепал ее

волосы.

Они остановились у бетонного корпуса брежневских

времен с замызганным стеклянным фасадом и

потемневшим

фризом

с

барельефами

Маркса,

Энгельса и Ленина над вращающимися дверями.

Максим ловко соскочил с мотоцикла, снял шлем и

пригладил волосы. Так он больше походил на

«металлиста» восьмидесятых, чем на историка. Он

первым вошел в прохладный мраморный вестибюль,

Катенька за ним. В вестибюле лепились торговые точки,

где продавали компакт-диски «Бон Джови», кепки и

шляпы, перчатки — почти как на толкучке в былые

времена. Но в глубине вестибюля, у лифтов,

охраняемых двумя совсем юными солдатиками, стоял

мраморный бюст Ленина. Макс предъявил свой

читательский билет, Катенька — паспорт. Взамен

паспорта ей выдали разовый талон.

Максим повел ее вверх по лестнице. Мимо

столовой, где было душно и пахло борщом, к лифтам,

которые с пыхтением доставили их еще выше, —

Катенька не успела даже оглянуться, как Максим завел

ее в читальный зал со стеклянными стенами и

удивительным видом на Москву.

— Нет времени любоваться крышами, — прошептал

он,

когда

старые

коммунисты

неодобрительно

посмотрели на них, оторвавшись на время от

документов. — У нас есть тут местечко.

Они сели в уголке, закрытом от посторонних глаз

стеллажами с книгами.

— Жди здесь, — велел он. Она с улыбкой слушала,

как громко скрипит при ходьбе его байкерский прикид.

Через минуту он вернулся с кипой коричневых папок

и сел возле Катеньки. От него приятно пахло кожей,

кофе, бензином и лимонным одеколоном.

— Это, — прошептал он, — партийный архив.

Видишь эти папки с шифром 558? Это личный архив

Сталина. Официально он закрыт, и не думаю, что его

когда-нибудь откроют. — Он бросил ей первую папку.

— Я раньше просматривал эти документы и заметил

фамилию Сатинова. Когда написано, что дело

направлено в Центральный комитет, это означало:

лично товарищу Сталину. Здесь все, что писали

Сталину. Ну же, Катенька, смотри на букву

«С».

Она открыла папку и обнаружила записку с

пометкой Поскребышева:

«5-го мая 1939 года, 21.00.

Тов. И. В. Сталину

Совершенно секретно. Мне стало известно, что

т. И. Н. Палицын распорядился организовать

наблюдение за своей женой Александрой — членом

ВКП( б) , не согласовав это ни с Политбюро, ни со мной

как наркомом.

Подпись: Л. П. Берия, комиссар госбезопасности

первого ранга, нарком внутренних дел СССР».

— Видишь, — начал объяснять Максим, — до Берии

дошло, что Палицын следит за своей женой.

— Как он мог узнать?

—

Вероятно, из-за крошечной бюрократической

ошибки.

Для

Берии

всегда

делались

копии

прослушанных разговоров, и уже он решал, какие из

них направлять Сталину. Палицын, ополоумев от

ревности, приказал записи разговоров жены показывать

ему лично, только ему. Помнишь, он написал: «Копий

не делать»? Возможно, секретарь, как обычно

случается с секретарями, забыл и по привычке

отправил копии пленок Берии, который по законам того

времени вынужден был доложить лично Сталину о

таком вопиющем нарушении правил в отношении

партийной номенклатуры. Берия не испытывал ни

малейшей враждебности к Палицыным. Более того, он

знал, что после ужина на майские праздники Сталин по-

отечески симпатизировал Сашеньке. Видишь? —

Максим постучал по листку. — Тон записки абсолютно

нейтральный. Сталин часто терпимо относился — а

порой и с юмором — к семейным сплетням.

— Но потом он прочел записи разговоров?

«Товарищу

И.

Н.

Палицыну,

комиссару

госбезопасности третьего ранга

Согласно вашему приказанию было установлено

наблюдение за Александрой Цейтлиной- Палицыной и

прослушивание номера 403 гостиницы «Метрополь».

4 мая 1939 года

12.00

Цейтлина- Палицына

вышла

из

своего

кабинета

на

Петровке

и

направилась

к

«Метрополю», поднялась на лифте, вошла в номер

403.

12.15 в этот же номер вошел писатель Беня

Гольден. Ушли по отдельности в 15.03.

Обед и вино были доставлены в номер».

Катенька перевернула страницу и увидела место,

помеченное красным карандашом.

«Гольден: Господи! Как я тебя люблю. Я так люблю

тебя, Сашенька!

Александра

Цейтлина- Палицына:

Не

могу

поверить, что я здесь.

Гольден: Что такое, дорогая? Я не порадовал тебя

в прошлый раз? Разве ты не выкрикивала мое имя?

Цейтлина- Палицына: Как я могу о таком забыть?

Мне казалось, я все придумала. Что это бред.

Гольден: Иди ко мне. Расстегни мне брюки. Какое

блаженство! Стань на колени, нагнись. Позволь мне

раскрыть «подарок». Бог мой! Какое зрелище! Какая

сладкая ( вычеркнуто слово) ! Какая ( вычеркнуто слово)

ты! Если бы только этот женсовет, эти твои

коммунистические клячи с костлявыми задами тебя

сейчас видели!»

Катеньке на миг показалось, что она в машине

времени перенеслась в тот номер «Метрополя» и

подглядывает в замочную скважину. Она обратила

внимание, что слова были трижды подчеркнуты

красным карандашом.

«Цейтлина- Палицына: Господи! Беня, я люблю твой

( слово неразборчиво) , не могу поверить, что делаю