гэбистов,

«павиана» и «колдуна».

Она с минуту повертела в руках толстый конверт,

потом открыла и показала им доллары.

— За эти огромные деньги я бы хотела побыстрее

увидеть документы. Вы говорили, завтра, не так ли?

— Здесь вся сумма? — спросил «павиан», заглядывая в

конверт.

— Да, господин Гетман не послушал моего совета и

решил заплатить, — ответила Катенька.

— Все с портретами Авраама Линкольна? — уточнил

«колдун».

— Понятия не имею, — презрительно сказала она, ее

воротило от их гангстерского жаргона.

— Цветок Северного Кавказа! Ты узнáешь, как

делаются дела!

— засмеялся «колдун». Когда она протягивала конверт

через стол, он похлопал ее по руке. — Красавица.

Красавица, как ты.

Катенька, вздрогнув, отдернула руку.

— Завтра в моем кабинете вы получите дела

Сашеньки, Ивана, Менделя и Гольдена, — пообещал

«павиан». — Все, что у нас есть.

Катенька встала, но «павиан» схватил ее за руку

своей липкой лапой.

— Эй, красавица, подожди, к чему такая спешка?

Пожалуйста, передайте господину Гетману, что это

лишь начало нашего сотрудничества. И вам как

историку будет интересно. У нас много любопытных

материалов периода «холодной войны», которые могут

заинтересовать западную прессу и издателей. Вы же

были в Лондоне. Мы выплатим вам процент, если вы

сможете заинтересовать газеты или лондонские

издательства…

— Я передам господину Гетману.

— Глоток старого виски? — предложил «колдун». —

Это

знаменитая

марка

—

«Гленфиддич»!

Его

предпочитают все королевские фамилии Европы! За

наше историческое партнерство с Англией!

— Я опаздываю, — ответила Катенька, мечтая

оказаться подальше от этих омерзительных людей,

которые, казалось, изо всех сил тужились, чтобы

переплюнуть чекистов, уничтоживших Сашеньку и Ваню.

Она выбежала на улицу. Весенняя Москва словно

пробуждалась к новой жизни. Патриаршие утопали в

сирени и фиалках. Катенька купила себе порцию

мороженого и сидела, любуясь подснежниками,

пробившимися из-под корней деревьев, наблюдая за

гордыми лебедями на прудах, — своими широкими

белоснежными крыльями они защищали молодняк,

еще покрытый серым пухом.

Из

автомата

она

позвонила

Сатинову. Трубку сняла Марико.

— Отец болен. Он слег. Еле дышит.

— Но мне нужно многое ему рассказать. Я нашла

Снегурочку, а Лала Льюис рассказала мне, какой он

герой, как помог детям…

— Вы уже достаточно с ним наговорились. Не

звоните больше. И Марико бросила трубку.

16

«В ыездное заседание Военной коллегии Верховного

Суда СССР на спецобъекте 110 (так называлась

Сухановская тюрьма — особая тюрьма, созданная

Берией

в

Видном

под

Москвой,

в

бывшем

Екатерининском женском монастыре). 21 января 1940

г., 3.00.

Председательствующий В. В. Ульрих: Обвиняемый

Палицын,

вы

ознакомились

с

обвинительным

заключением? Понимаете суть предъявленных вам

обвинений?

Палицын: Да. Я, Иван Палицын, предъявленные

обвинения понимаю.

Ульрих: Заявляете ли вы отвод кому-либо из судей?

Палицын: Нет.

Ульрих: Признаете ли вы себя виновным?

Палицын: Да, признаю.

Ульрих: Вступили ли вы в сговор с Менделем

Бармакидом и вашей женой Александрой Палицыной с

целью убийства товарища Сталина и других членов

Политбюро ЦК ВКП(б)?

Палицын: Моя жена никогда не участвовала в этом

заговоре.

Ульрих: Да полно, обвиняемый. Вот перед нами

подписанные вами собственноручно показания, в

которых вы признаете, что вы и означенная Александра

Палицына…

Палицын: Если это нужно партии…

Ульрих: Партии нужна правда. Хватит играть,

начинайте говорить как есть.

Палицын: Да здравствует ВКП(б)! Я с шестнадцати

лет — верный и преданный большевик! Делу партии

никогда не изменял. Всю сознательную жизнь я всеми

силами служил партии и лично товарищу Сталину. То

же могу сказать о своей жене Александре. Но если

партия потребует…

Ульрих: Партия требует одного: вы признаете свою

вину по всем пунктам обвинения?

Палицын: Да, признаю.

Ульрих: Вам есть что добавить к этому, обвиняемый

Палицын?

Палицын: Я остаюсь всей душой преданным ВКП(б)

и лично товарищу Сталину! Я тяжко провинился перед

ними, совершив непростительные преступления. Если

ко мне будет применена высшая мера наказания, я

умру с радостью и с именем Сталина на устах. Да

здравствует партия! Да здравствует Сталин!

Ульрих: В таком случае суд удаляется на совещание.

3.22: Суд возвращается.

Ульрих: Именем Союза Советских Социалистических

Республик. Военная коллегия Верховного Суда СССР

рассмотрела дело по обвинению Палицына И. Н.

Установлено:

Палицын

И.

Н.

являлся

членом

антисоветской троцкистской группировки, связанной с

провокаторами царской охранки и белоэмигрантскими

кругами и направляемой японской и французской

разведками. В состав названной группировки входили

также: жена обвиняемого Александра Самойловна

Цейтлина-Палицына, Мендель Бармакид и писатель

Вениамин Гольден.

Суд постановляет:

признать

Палицына И. Н. виновным в совершении преступления,

предусмотренного статьей 58-й УК РСФСР (измена

Родине), и приговорить его к высшей мере наказания

—

смертной

казни

(расстрелу).

Приговор

окончательный, обжалованию и опротестованию не

подлежит. Привести в исполнение незамедлительно».

Катенька сидела за столом в кабинете «павиана»

на Лубянке, читала стенограмму судебного заседания

по делу Ивана Палицына и оригиналы его показаний с

признанием своей вины.

«Павиан»

полировал

свои

ногти

и

читал

спортивный журнал. Но Катенька, у которой мурашки

бегали по спине, видела лишь жестокий приговор

судьи. Ваня Палицын больше не являлся для нее

просто исторической фигурой. Он был отцом Розы —

и Катеньке нужно было как-то сообщить Розе, что ее

отец погиб такой нелепой смертью. Она искала среди

бумаг свидетельство о приведении приговора в

исполнение, когда открылась дверь и в кабинет,

прихрамывая, вошел Кузьма — «архивная крыса». Он

толкал перед собой тележку, у ножек которой

отирались кошки.

— Я пришел за документами, товарищ полковник,

— пробормотал он, укладывая папки на тележку и

направляясь к двери.

Катенька вернулась к изучению протоколов допроса

Палицына: он признался в преступлениях, которые

приписывал ему Петр Саган, оба признания также

были подшиты к делу. Но было в них что-то странное:

подлинники показаний, подписанные «Иван Палицын»

в правом верхнем углу каждой страницы, были

грязными, как будто валялись в луже талого снега.

Или следователь пролил на них свой кофе? Лишь

перевернув несколько страниц, Катенька поняла, что

это пятна крови. Она поднесла лист бумаги к глазам,

понюхала — ей показалось, что она ощутила медный

привкус крови… Катенька почувствовала омерзение к

«павиану», к этому ужасному месту.

— Прошу

прощения,

товарищ

полковник,

—

обратилась Катенька; из головы не выходила Роза и ее