они не говорили, но я поняла, что они откуда-то с

Черноморского побережья, из Одессы или Николаева

— люди добрые, но не способные иметь своих детей.

Ему уже было за сорок — непослушные вьющиеся

волосы, какой-то ученый; она — типичный «синий

чулок». Я хотела рассказать им, что мама Снегурочки

тоже еврейка, поэтому, можно сказать, они родня. Я

рассказала о любимых игрушках и играх Снегурочки, и

они стали играть с ней. Это позже послужило мне

утешением. Они приходили два-три дня подряд,

играли со мной и Карло, потом я оставила их вместе

со Снегурочкой, надеясь, что они получше узнают друг

друга. Но этого не произошло. Снегурочка постоянно

прибегала ко мне. «Где Лала?

— кричала она. — Лала, ты же нас не бросишь,

правда? Где Карло, я хочу остаться с Карло! Карло!»

Когда Снегурочку забирали, она билась в рыданиях.

«Лала, ты же обещала, Лала, помоги, Лала!» Она

хотела остаться со мной, со своим братом. Наконец

нянечки и охранники усадили ее в машину. Она билась

и плакала: «Лала, ты же обещала!» Ее новые родители

сели в машину, и они уехали. Я опустилась на пол и

завыла как раненый зверь на глазах у всего детского

дома…

Катенька очень устала, но несмотря на весь трагизм

повествования, почувствовала охотничий азарт.

— Эта пара из Одессы, должно быть, Либергарты.

Роза — это Снегурочка.

Но Лала продолжала свой рассказ, как будто не слыша.

—

То же было с Карло и крестьянами.

—

Крестьянами?

—

переспросила

Катенька,

записывая.

—

Семейной парой, которая усыновила Карло. Как

только Снегурочку увезли, он расплакался: «Где

Снегурочка? Хочу поцеловать Снегурочку! Лала, ты же

меня не бросишь, правда, Лала?» Я с трудом пережила

этот день. Он вырывался, когда его забирали. Я до сих

пор слышу их голоса. В некотором роде ему было

проще — он был еще маленьким, всего три годика. Я

молилась, чтобы он забыл Сашеньку и Ваню, —

вероятно, так и произошло. Ему должны были дать

другое имя. Говорят, три года — пограничный возраст

между тем, что ты помнишь, и тем, чего уже не

помнишь.

Катенька снова взяла Лалу за руку.

— Лала, у меня для вас прекрасная новость.

— Какая? О Сашеньке? — Она стала всматриваться в

темный проем двери. — Сашенька здесь? Я верила, что

она вернется.

— Нет, Лала. Я не знаю, где Сашенька.

— Она мне так часто снится. Я уверена, она жива.

Мы все думали, что Самуил умер, а он вернулся из

царства мертвых. Найди ее, Катенька! Приведи ко мне.

— Я сделаю все, что в моих силах, но у меня для вас

другая новость. Я думаю, мы нашли Снегурочку.

Фамилия семьи, которая ее удочерила, — Либергарт,

они назвали ее Розой. Я позвоню ей сегодня и привезу

к вам. Тогда вы сможете ей все сами рассказать.

Лала посмотрела на Катеньку и отвернулась, прикрыв

рукой глаза.

— Я знала, что ждала не напрасно. Этот Сатинов —

ангел,

ангел,

—

прошептала

она.

Потом

выпрямилась, повернулась к Катеньке. — Я хочу

встретиться со Снегурочкой. Но не тяните. Я не

вечная.

Катенька встала, у нее кружилась голова. Казалось,

она сама пережила эти трагические расставания.

— Я должна вернуться в гостиницу,

позвонить Розе. Но пожилая женщина

протянула к ней руку.

— Нет-нет… останься со мной. Я так долго ждала, я

боюсь, что ты не вернешься. Что это только сон. Сон,

который так часто мне снился: Самуил с бокалом

грузинского вина ведет меня в старую библиотеку, где

полно старых книг и разных диковинок, в пустом доме,

увитом виноградом и сиренью. И Сашенька на санях с

бубенцами мчится по Петербургу, смеется и кричит:

«Быстрее, Лала, быстрее…» И я просыпаюсь в этой

маленькой комнатке, одна.

— Конечно, я останусь, — ответила Катенька,

присаживаясь назад в уголок в кресло. Она была

рада, что не придется возвращаться в пустую гостиницу

на окраине Тбилиси.

Теплой ночью ее разбудила Лала, которая сидела в

кровати. Ее арестовали у ворот института, барон. Да,

жандармы ее арестовали… Чем сегодня займемся,

Сашенька? Поедем кататься на коньках, дорогая? Нет,

если будешь хорошо себя вести, купим печенья в

английском магазине на Невском. Пантелеймон,

запрягай сани…

Катенька подошла к кровати. У Лалы глаза были

открыты, к груди она прижимала фотографию:

Сашенька в белом переднике

—

форме Смольного института.

— Лала, спи, спи, — успокаивала ее Катенька, гладя по

голове.

— Сашенька, это ты? Ой, моя дорогая! Я знала, что

ты вернешься, как я рада тебя видеть… — Лала

откинула голову на подушку. Катеньке показалось, что

ее спящее лицо не постарело, она все та же милая

девушка, которая приехала из Англии много-много лет

назад.

Катенька вернулась в свое кресло и расплакалась,

сама не понимая почему, пока снова не заснула.

15

В Тбилиси наступило благоухающее весеннее утро.

Когда Катенька проснулась, шторы были уже открыты.

Лала, в заношенном розовом халате, держала чашечку

кофе по-турецки и лаваш.

За окном грузины по пути на работу пели «Сулико».

Грузины так любят музыку! Из сада снова поднимался

такой характерный для Грузии запах цветов ткемали

— смесь миндаля и яблок. Из кафе шел густой аромат

свежего кофе, доносилось звяканье ножей и вилок.

— Доброе утро, дитя, — поздоровалась с ней Лала. —

Я сбегала вниз, принесла кофе.

Катенька расправила плечи, протерла глаза. Ей нужно

было вернуться в гостиницу и позвонить Розе. Ее

работа близка к завершению, хотя остались еще белые

пятна. Жив ли Карло? И еще очень хотелось знать, что

стало с Сашенькой и Ваней. Будто прочитав ее мысли,

Лала сказала: Я в глубине души знаю, что Сашенька

жива. И знаю, кто может помочь ее найти.

* * *

К десяти утра следующего дня Катенька уже была в

Москве, шла по Тверской. В студенческие годы она

была завсегдатаем книжного магазина на Тверской.

Сейчас она позвонила в третий подъезд знакомого

здания. Дверь щелкнула и открылась, девушка

оказалась в пустом каменном парадном с обычным

запахом капусты, поднялась в крошечном шатком

лифте на самый верх. Но когда створки со стоном

отворились, Катенька задохнулась от удивления:

вместо лестничной площадки с тремя-четырьмя

квартирами она увидела просторный, с высоким

потолком холл, изящно отделанный сосной. Квартира

была наполнена той темной благородной старинной

мебелью, какую обычно можно встретить только в

музеях. Вдоль стен — книжные шкафы, сплошь

заставленные

книгами и журналами советского

времени, а на стенах — картины в золоченых рамах.

Здесь не было того подавляющего величия, какое

исходило от апартаментов маршала, зато эта квартира

была аристократически изысканной и уютной, как

жилище утонченного эстета царской эпохи.

— Добро пожаловать, Катенька, — пригласила

женщина, стоящая посреди комнаты. Прекрасно

одетая, с крепкой фигурой, большой грудью, в одном

из тех твидовых костюмов, которые носила Марлен

Дитрих в сороковые. И прическа в том же стиле,

которая ей настолько шла, — хоть сейчас на обложку

модного журнала. Катеньку поразили ее прекрасные

карие глаза, высокие скулы, густые брови и волосы,