Егор, кряхтя, поднялся на ноги, походил по поляне, рукояткой плетки ковырнул в одном месте, в другом, приложил ладонь, задумчиво покачал головой, а потом махнул рукой и вернулся на камни. Молча засмолил цигарку и, лишь выдохнув пару раз дым, с досадой произнес:
– Разве это следы? Он, когда с камня на камень прыгал, оступился или поскользнулся. Один раз на пятку приземлился, а второй раз носком песок вспахал. Правда, там, где на лошадь садился, более четкие отпечатки остались, но лошадь по ним после прошлась, песок перемешала…
– Женщина была, – опять подал голос Иринек-Ермашка, – след мелкий, даже там, где оступилась. Легкая она, молодая! Слышал, как по камням бежала! Косуля, да и только!
– Ладно, посмотрим, что за косуля такая в нашей тайге завелась! – проворчал Зайцев и строго посмотрел на Алексея. – Я за вашу голову перед Федором Михайловичем отвечаю, так что не суйте ее куда попадя…
– Мне что ж теперь, без вас ни шагу не ступить? – поразился Алексей. – Зачем мне такая опека? Федор Михайлович мне полную свободу решений и действий позволил и ничего не сказал, что кто-то за мной по пятам ходить будет!
– Да никто за вами ходить не собирается, – буркнул Зайцев, – своих забот невпроворот, вон вчера в Головановке четырех коней увели. Мы с Ермашкой всю ночь за конокрадами гонялись, пока лошадей не отбили. А утром на самого главного конокрада вышли. Думали – из цыган, а он местный, из бывших приказчиков, только что с цыганами снюхался, им лошадей и поставлял.
– Как ты на него вышел? – удивился Алексей. – По следам?
– Да какое по следам? – усмехнулся Зайцев. – Их двое было, конокрадов. Люди заметили, не все ж ночью спят, что коней из села погнали прямиком к Золотаревскому бору. Меня среди ночи хозяева подняли. Беда, мол, Лукич, лошадей покрали. Я в седло, Ермашке свистнул – и в погоню. Нагнали их уже у переправы через Тесинку. Ермашка в воздух из ружья – бабах! Ну они сразу по кустам и вдоль берега как сиганут! Мы – за ними! Всю морду ветками исхлестали, пока догоняли. Ну они видят, дело плохо, в лодку, что у берега стояла, вскочили и отчалили, а лошадей оставили. Смотрю, одна точно конокрадская: цыганское седло у нее особое, с крючками, чтоб ворованных лошадей цеплять, а в переметной сумке клейма всякие, чтобы, значит, их переклеймить…
– И вы задержали этих конокрадов? – Алексей с интересом смотрел на Егора Зайцева.
– Задержали, – произнес тот степенно и снова пару раз затянулся цигаркой. – Что ж их было не задержать? Я ведь на того коня сел, поводья отпустил, он меня к этому жулику и привез. В самые ворота мордой уткнулся…
– Ну молодцы! – с веселым удивлением воскликнул Алексей и хлопнул по плечу Зайцева. – И чего бы этой лихой дамочке тоже своего коня не оставить? Глядишь, и вывел бы нас на эту мерзавку, что чуть меня в карьере не схоронила!
– Ну дамочка не дамочка, – сказал Зайцев и, хлопнув себя по коленям, поднялся с камня, – но найти мы ее непременно найдем! Эй, Ермашка! – окликнул он охотника. – Проводишь Алексея Дмитрича и езжай в Черную Речку! Там переночуем, а завтра кое-что разузнать надобно будет. – Он посмотрел на Алексея. – Пока докладывать нечего, если что, я с Ермашкой вам записку передам.
– Что-то серьезное?
– Пока не знаю, – ответил урядник, – но на днях, думаю, что-нибудь прояснится.
Он вскочил в седло такой же приземистой, как у своего приятеля, лошадки, взял под козырек и скрылся в темноте.
Алексей проводил его взглядом и спросил у охотника:
– Так как тебя по-настоящему зовут? Иринек или Ермашка?
Тот ухмыльнулся:
– Папка с мамкой Иринеком нарекли, поп, когда крестил, Тимошкой, а вот Егор Ермашкой назвал. Теперь все меня им кличут да еще иногда Сибдиеком, так у нас в сказке охотника звали, но мне больше Ермашка нравится. Ермак Тимофеевич большим человеком был, даже нашего князя не боялся, а у него тумен[12] был больше тыщи воинов.
– Так он тебя что ж, в честь Ермака Ермашкой зовет? – удивился Алексей.
– Ага, – кивнул головой охотник. – Егор говорит: «Быть тебе Ермашкой, пока борода такой же не вырастет, как у Ермака». – Он хитро прищурился и почесал подбородок под хилой своей бороденкой. – Ты меня тоже зови Ермашкой, так мне привычнее.
– Хорошо, – Алексей огляделся по сторонам. – Где-то плащ оставил…
– Сейчас найдем, – охотник юркнул в камни и через некоторое время вынырнул из темноты с узлом на плече. – Однако много грибов набрал. Лушке весь вечер жарить придется. – Он пристроил узел к седлу. – Давай, Алексей Дмитрич, садись на лошадь, а я пешком дойду.
– Да нет, – отказался Алексей, – твоя лошадь – ты и поезжай!
Но Ермашка все же повел лошадь в поводу. Они вышли на тропу и уже через час ступили на окраину Тесинска. Миновали несколько заросших тополями и черемухой улиц и оказались на Базарной площади, необычайно тихой и пустынной в этот час. Низовой ветерок гонял между торговыми рядами шелуху от семечек и мелкий мусор. От площади было совсем недалеко до дома Владимира Константиновича. Алексей остановился под единственным газовым фонарем, освещавшим площадь, и пожал руку охотнику.
– Давай прощаться, Ермак! Спасибо, выручил меня сегодня!
– Да что там, Алексей Дмитрич, – засмущался тот, – если б я того варнака споймал, что чуть тебя не прихлопнул, – он с досадой махнул рукой, – ничего, мы его с Егором непременно споймаем, будь спокоен! Егор шибко не любит, когда в его околотке какая тварь заводится.
– Скажи мне, – поинтересовался Алексей, – ты бухгалтера на заводе знаешь? Столетова?
– Столетова? – Ермашка как-то странно посмотрел на Алексея, – кто ж его не знает… – Он отвел взгляд в сторону. – Живет тихо, смирно, знакомств ни с кем не водит. – Он помолчал мгновение и тихо добавил, одарив Алексея все тем же странным взглядом: – Разве только Анфиса Никодимовна его иногда навещает…
– Наверняка вы с Егором уже прознали, с какой это стати Анфиса Никодимовна его посещает, – усмехнулся Алексей, – или я ошибаюсь?
Ермашка вздохнул и пожал плечами:
– Егор мне голову набок свернет. Я тебе и так много сказал. – Он что-то тихо пробормотал по-своему и натянул малахай поглубже на голову. – Давай до встречи, Алексей Дмитрич! Голову только не суй куда ни попадя! – Он перебросил Алексею узел с грибами, вскочил на лошадь, лихо прищелкнул языком и скрылся в темноте.
* * *
Алексей пересек площадь и свернул в переулок, ведущий к аптеке, рядом с которой находился дом учителя. И в этот момент услышал перестук лошадиных копыт за своей спиной. Он посторонился, уступая дорогу экипажу, и проводил его взглядом, недоумевая, кто из соседей учителя возвращается домой в столь поздний час. Среди недели здесь по гостям не разъезжали, театральный сезон открывался в октябре… Из других развлечений – лишь вечерние да воскресные променады в городском саду, но из-за отсутствия фонарей подобные прогулки прекращались с появлением первых звезд на небе…
Он перебросил узел из одной руки в другую, представив, во что превратились грибы и тем более сам плащ, и заметил, что экипаж остановился напротив аптеки. Ее хозяин Яков Львович Габерзан исправно вывешивал над крыльцом керосиновый фонарь с той целью, чтобы поздние посетители разглядели возле окошка, через которое в ночное время отпускали лекарства, прейскурант цен на микстуры и порошки, а также товары, которые попутно продавались в аптеке.
Алексей миновал экипаж и остановился возле калитки, врезанной в массивные, обитые железной полосой ворота. На ночь калитку запирали на засов, поэтому приходилось крутить деревянное кольцо, от которого шел шнур к колокольчику над дверью…
Он переложил узел из правой руки в левую, не забыв чертыхнуться при этом, потому что представил, каким взглядом окинет его и что скажет при этом кухарка Владимира Константиновича Лукерья, когда он вывалит перед ней кучу измятых, потерявших свой вид грибов… И в этот миг за его спиной раздался испуганный женский вскрик.