Вечером 26 мая в резиденции имперского протектора в замке будет блестящий кутеж. Бал в честь новых успехов вермахта в Советском Союзе. Прошло чуть меньше года, а немецкие армии уже задавили русских по всему фронту шириной в тысячу миль, вышли к воротам Москвы и Ленинграда и готовятся сокрушить Красную Армию раз и навсегда. Война очень скоро закончится, и тогда, обеспечив себе лебенсраум[147] немцы переключат все внимание на настоящего врага — западные демократии.
Ильза была ослепительна. Волосы рассыпались по голым плечам, на шее роскошный алмазный кулон, который Гейдрих вручил ей специально к этому случаю. Платье до щиколоток, с дерзким разрезом на спине, густо-багряное.
— Но ваш цвет, конечно, голубой, дорогая моя, — сказал Гейдрих, приветствуя Ильзу.
— О нет, не голубой, — запротестовала она. — Только не голубой.
Гейдрих рассмеялся:
— Отчего же? Голубой — это цвет ваших глаз, цвет баварских небес, цвет севера, цвет ариев. Кроме того, — добавил он, — это цвет и моих глаз.
Он придвинулся так близко, что Ильза чувствовала на плече его дыхание.
Гейдрих принял ее дрожь за желание.
— Да, моя дорогая, — сказал он. — Я тоже этого хочу.
Он провел ладонями по ее голой спине. Какая восхитительная кожа; она полностью очаровала его, и за такое короткое время. А эта плоть, которую он еще не познал — но намерен скоро, очень скоро познать!
— Прошу вас, Рейнхард, — сказала Ильза, грациозно уворачиваясь. — Вы ведь хотите, чтобы я хорошо выглядела?
— Конечно, хочу, — сказал он, по-военному отступая на шаг, чтобы ею полюбоваться.
Какая изумительная женщина! Арийская доктрина считает славян недочеловеками, это верно, однако из каждого правила бывают исключения, и Тамара Туманова — несомненно, исключение. Опять же, с таким именем она, по сути, и не славянка, но аристократка. Право, она вполне может приходиться родней самому кайзеру Вильгельму Второму. Вглядевшись пристальнее, Гейдрих убедился, что его догадка верна. Рейнхард Гейдрих гордился своей способностью всегда узнавать представителей расы господ, из какой бы страны они ни были родом.
Тамара — не такая, как другие женщины. Тех он брал без удовольствия и без трудностей, ибо они не могли отказать. Они боялись его и думали, что, если будут противиться, их ждут жесточайшие ужасы. Он-то полагал, что бесконечный поток женщин, готовых на все, станет высшим наслаждением, но как быстро оно обратилось в золу и черепки. Будто дерешься с противником, который не отвечает на удары, сдается так быстро, что не успеваешь насладиться его поражением, пытается целовать твою руку, когда она еще занесена для удара. Крадет у тебя удовольствие одолеть его. Для таких людей, мужчин или женщин, у имперского протектора Богемии и Моравии находилось только горькое презрение. Это не люди. Это животные, и они не заслуживают человеческого обращения.
Но Тамара сопротивлялась. Не похоже, что она боится его. Большинство женщин отдавались ему из-за той силы, что стояла за ним, а не ради его самого. Но возможно, с этой женщиной, подумал он, все будет иначе.
Дабы не слишком увлекаться красотой фройляйн Тумановой, Гейдрих напомнил себе, что идет война с русскими и после победы Тамара Туманова, вероятно, должна будет разделить участь своего народа. Жаль, но ничего не поделать. Кроме того, немцам велено исключить слово «жалость» из лексикона. Болезненное, западное, еврейское слово. Безжалостность будет отличительным знаком нового мирового порядка, чтобы мир не вздумал недооценивать своего покорителя.
— Видите башню, вон там? — спросил Гейдрих, указывая в окно на замковый двор. — Раньше это был застенок; быть может, нам еще придется его там устроить. Она зовется башня Далибора, в честь самого знаменитого узника; его приговорили к смерти, и он просидел в башне много месяцев, пока решалась его участь. Этот Далибор находил утешение, каждый день часами играя на скрипке, и игра его была так необыкновенно прекрасна — во всяком случае, так гласит легенда, эти славяне ужасно сентиментальны, — что люди приходили со всего города, чтобы услышать ее. В день его казни тысячи людей, обливаясь слезами, пришли посмотреть, как он умрет.
— Однако, — мягко сказала Ильза, — он не мог играть прекраснее, чем вы.
— Но, — возразил Гейдрих, — заплачет ли столько людей в день моей смерти?
Нет, подумала Ильза, но губы ее сказали другое:
— Не будем думать о таких ужасных вещах в такой веселый день. Идемте встречать гостей!
Потому-то он и предпочитает Тамару тысячам других доступных ему женщин. Тамара способна оценить его дарование — да, его музыкальное дарование — как мало кто способен. Ему говорили — эти жиды в Галле, — что ему никогда не достичь высот. Посмотрели бы они на него теперь: всё кругом принадлежит ему, а подле него — прекраснейшая женщина Европы.
Как он рад, что в этот знаменательный вечер с ним Тамара. Среди гостей будет несколько высоких военных и партийных чинов, в том числе генерал Кейтель, адмирал Дениц и Гиммлер, а еще эта австрийская свинья Кальтенбруннер, который, не иначе, спит и видит, как бы подсидеть Гейдриха. Жаль, не будет настоящих генералов, думал Гейдрих, разглядывая латунные пуговицы мундира на предмет следов пасты. Они сражаются на русском фронте: командующий бронетанковыми войсками Гудериан и фон Паулюс, который сейчас наступает на Сталинград, — парни по-настоящему бьются с врагом, а не надувают щеки в Берлине.
Гейдрих изучил свое отражение в собственных туфлях.
В тот вечер огни замка сияли как никогда ярко. Разъезжаясь, гости твердили, что не помнят приема элегантнее. Наместник получал самые цветистые похвалы за качество списка гостей (и это в войну!), за изысканный стол (и это в войну!), за изящество дам (и это в войну!) и больше всего — за прелесть его спутницы, загадочной наследницы русского царя Тамары Тумановой, чей блеск, несомненно, не затмить никому во всей Праге, Богемии или даже, как говорили иные (кто, пожалуй, слишком часто прикладывался к французскому шампанскому), в самой Германии.
Как она очаровательна сегодня в этом алом платье! Так говорили ему все гости.
Что касается его костюма, наместник всегда предпочитал серое.
* * *
С другого берега реки на огни замка смотрел Рик Блэйн.
— Веселись, фашистская сволочь, — сказал он.
— Ну же, Рики, не ревнуйте, — сказал Рено, пыхая «голуазом». Ему нравилось это название: «галльские девушки». Напоминало о его любимом предмете. — Весьма вероятно, среди них сейчас есть какие-нибудь чрезвычайно прекрасные женщины. В более счастливое время нашей задачей было бы залучить их сюда. — Он невесело посмеялся, главным образом — над своим прежним «я». — Одна мысль о немецких лапах на столь милых созданиях… Оскорбление законов природы — вот что это такое.
Рено видел, что друг не слушает.
— Ладно, спокойной ночи. Нам надо как следует отдохнуть. Сдается мне, что завтра будет очень напряженный день.
Рик ничего не ответил. Рено ушел, а Рик все смотрел на замок, пока там не погас последний огонь и все не разъехались по домам спать.
* * *
В тот вечер Рейнхард Гейдрих вернулся на виллу вместе с Ильзой Лунд. У Ильзы не было выбора.
— Etwas trinken?[148] — спросил Гейдрих и не стал дожидаться ответа.
Один из его официантов уже налил шампанского в два бокала.
Ильза не хотела шампанского, но сочла за лучшее не отказываться. На приеме она сумела не захмелеть: пригубив напиток, она тайком выливала его в горшки с цветами. Ей сегодня нужна ясная голова.
Они подняли бокалы. Ильза ждала, что скажет Гейдрих.
— За самую прекрасную хозяйку бала во всем рейхе! — объявил он.
— За замечательный прием, — ответила она, чокаясь с ним.
Выпили в молчании.
— Еще? — спросил Гейдрих, подманивая слугу.