На том споры и заканчивались.
Только Рик от разговоров о миссис Горовиц вспоминал Лоис — а ведь он приучил себя не вспоминать. Еще он приучил себя не читать «Таймс» — кроме афишки, — да и все остальные нью-йоркские газеты тоже. Даже колонку Уинчелла для него редактируют: все упоминания Роберта Мередита или его жены вымарывает сынишка Эйби Коэна Эрни, которого Рик обучает рестораторскому делу. У Эрни черные волосы и глаза блестят, как когда-то у Рика, и, похоже, он думает, что перед ним открыты все двери, как думал когда-то и Рик. Что ж, незачем разубеждать мальчишку; жизнь сама ему покажет, что к чему.
Но Эрни частенько случалось лопухнуться, так что Рик поневоле следил за восхождением Роберта Мередита выше и выше. Из адвокатов в сенаторы штата, а дальше (как многие прочат) кандидат в губернаторы штата Нью-Йорк от республиканцев — вот как высоко воспарил Мередит. В ногу с ним поднималась Лоис — ее наряды все шикарнее, а в сообщениях о ее благотворительной деятельности все больше подхалимажа. Если газетчики и знали что-то о ее отце-гангстере, они хранили молчание — как и о прошлом других известных жен, например, жены сенатора от Луизианы, которая была дорогой проституткой, или жены губернатора Огайо — кокаинистки, или…
И тут он увидел ее. Даже издалека он узнал ее сразу, еще в дверях. Узнал по походке, по крою платья, по царственной уверенности в манерах, еще прежде, чем разглядел лицо. Лицо, которое стало еще прекраснее, чем он помнил.
Она шла через толпу, смеясь, как смеялась всегда — радостно, словно танцует с Фредом Астером.[140] Волосы собраны сзади в тугой узел, у великолепного горла — ослепительная алмазная брошь, которая хотя и не с отель «Риц» размером, но довольно близко к тому. Кроме броши, все та же Лоис — та, которую еще не отняли у него Мередит и О'Ханлон.
Одна. Никаких фотовспышек. Пара-тройка посетителей уставились на знаменитую Лоис Мередит, жену будущего губернатора, но в заведении Рика клиенты давно выучились не глазеть по сторонам и держать язык за зубами. Лучшие клиенты — тихие клиенты, и лучше соблюдать правила, если хочешь получить место в первых рядах на выступление оркестра Лансфорда или танцовщиц Елены Хорнблауер, или тем более пианиста Сэма Уотерса.
— Карл, четвертый столик, — скомандовал Рик метрдотелю.
— Сию минуту, Рик, — ответил Карл.
Карл появился в Нью-Йорке недавно: несколько месяцев назад бежал из своего дома в Бад-Ишле, в Австрии, где служил оберкельнером в знаменитой таверне «Белая лошадь». Парочка помощников мэра Лагуардиа[141] с подружками (Рик знаком с женами обоих) за четвертым столиком задобрены бутылкой бесплатного шампанского и пересажены за восьмой — тоже не Сибирь.
— Добрый вечер, миссис Мередит, — сказал Рик.
— Привет, Рик, — выдохнула она. Ее дыхание — как тонкие духи. Так и пить бы его весь вечер. — Шампанского для двоих, — сказала она Карлу.
— Кого-нибудь ждете? — спросил ее Рик.
— Ты же не позволишь девушке пить в одиночестве, правда?
— А мне-то какая радость? — ответил он, садясь.
— Может быть, я — твоя радость, — сказала она.
— И я так думал, было дело, — сказал Рик, и тут на сцену вышел Сэм.
Свет потускнел, луч прожектора выхватил пианино. Клуб мог позволить себе самый лучший «Стейнвей», но по неведомым причинам Сэм отказывался от нового инструмента.
— Это же моя ласточка, босс, — объяснял он всякий раз, когда Рик предлагал купить новый рояль, что случалось практически еженедельно. — Я не могу бросить ее и сбежать с другой девчонкой.
Почему бы и нет, думал Рик, но помалкивал. Любовная жизнь Сэма Уотерса — личное дело Сэма Уотерса.
Сэм заиграл свою фирменную вступительную тему, и публика захлопала. Во всем зале слышались только переливы клавиш. Разговаривать, когда играет Сэм Уотерс, не позволялось никому. Особенно если он играет «Пусть время проходит».
— Как здорово! — сказала Лоис, когда Сэм доиграл. Рик согласился. — Напомнило прежние времена. Когда папа только поставил тебя в этот клуб. Как я скучаю по тем дням! Мы были такие юные. — Лоис стиснула его руку под столом. — Давай еще шампанского. Хочется отметить!
Сэм заиграл «Мужчина, которого я люблю».[142]
— Рик, он чудовище, — сказала Лоис, после того как они за что-то выпили.
— Нет, он — политик, — уточнил Рик; ему не надо было спрашивать, кто этот «он». — Во всяком случае, так пишут в газетах. — Рик пригубил шампанское. — Он тебе изменяет?
Лоис медленно кивнула.
— Ну а почему ты должна быть исключением? Он изменяет всем своим избирателям.
За какую-то пару лет с Рика Бэлина слетели последние остатки юношеской наивности; теперь он видел в жизни разве что случай, которым нужно пользоваться, и выгоду, которую нужно извлекать. В этом он был верным сыном Соломона Горовица, который научил Рика всему; только Рик в своем цинизме превзошел учителя. Солли заботился о вдовах и сиротах? Рик — нет. Горовиц время от времени раздавал мелочь соседским ребятишкам, которые смеялись и называли его «мистер Солли»? Рик — нет. Соломон по-прежнему жил в Гарлеме, даже теперь, когда Гарлем так изменился? Рик — нет. Ничего личного. Так вышло. Вообще-то Рик подумывал перевести «Тутси-вутси» в центр, поближе к светскому обществу, как другие уцелевшие клубы.
У него много приятелей, среди них и женщины, но лишь один друг: Сэм Уотерс. Иметь цветного друга непросто, но и Сэму непросто быть другом белого.
Сэм — лучший на свете рыболов. Если ты вырос в Нью-Йорке, вряд ли среди твоих знакомых много классных рыбаков, но Сэм вырос недалеко от плато Озарк в Миссури, а в тех местах не найдется человека, который бы не удил сомов. Сэм нюхом чуял сома, лежащего на озерном дне, а терпение у Сэма — как у святого.
— Наш мистер сом скоро проголодается, босс, — говорил он Рику с задней банки лодки, от солнца надвинув шляпу на глаза. — И когда он выйдет, мы тут как тут, его поджидаем.
И через несколько минут сома уже тянут из воды, взвешивают, потрошат и суют в соль полежать до ужина. Сэм Уотерс знал по крайней мере пятьдесят способов приготовления сома, и все — пальчики оближешь.
Рыбалка — одна из немногих слабостей Рика. В остальном его жизнь отдана работе. Формально клуб открывался в четыре пополудни и закрывался в четыре утра, но это лишь видимость. Рик первым входил в дверь в десять утра — убедиться, что все как следует прибрано после ночи, проверить бухгалтерию и обсудить с шеф-поваром вечернее меню. И ночью Рик уходил последним, иногда возвращаясь домой уже после восхода солнца. Много сна ему не требовалось, а если накатывало желание, он заходит в бордель Полли Адлер и посещал одну-другую из своих любимых девочек. С Полли у них сложились взаимовыгодные отношения. Полли и самые симпатичные девочки всегда были желанными гостями в «Тутси-вутси»; всё — за счет клуба. Дела идут лучше, когда на видных местах в зале сидят без кавалеров несколько первейших красавиц Нью-Йорка. Даже последний чурбан мог надеяться, что ему повезет — за известную цену. В свою очередь Рик в любое время желанный гость в заведении Полли; он расплачивался за все, кроме выпивки. Ему так лучше. В общем, хорошенькая женщина, входящая в двери его шалмана, — зрелище отнюдь не редкое. Обычно он радовался таким посетительницам. Но насчет сегодняшней гостьи сильно сомневался.
— Рик, я его больше не люблю, — сказала Лоис.
— А когда ты его любила? — спросил Рик. Он одним глазом пытался, как всегда, приглядывать за клубом, но без особого успеха.
— Рик, дорогой, что мне делать?
— Ого, теперь «Рик, дорогой», да? — Карл спикировал к ним подлить шампанского. У Карла профессиональная глухота метрдотеля. — Надо было подумать об этом раньше, когда ты кружила ему голову.
— Я не кружила — это он мне закружил! — сказала Лоис. — Я же просто млела от него. Ты сам знаешь.
— Еще как знаю, — сказал Рик. — Я тоже там был и того же добивался, но постарался не очень хорошо.
Он подал Лоис огня, потом и сам сунул в рот сигарету.