И вот именно тут, на одном из деликатно устроенных диванчиков, обычно восседает Идрис с лютней в руках и пощипывает струны, пока одна из фрейлин тренькает на клавесине какую-нибудь мелодию. Рядом с ним или напротив Франка подпевает ему, а на его лице различные мимики сменяют друг друга и скользят, подобно тучам на ветреном небе… Эти двое сами по себе — сущая раковина, замкнувшая створки, и, по-моему, им нет дела до того, что говорят извне.

А я-то знаю об этом побольше.

Гэдойн любил своего бессменного бургомистра и был вежливо безразличен к его жене, вечно где-то странствующей, хотя отблески любви ложились и на нее. Однако постепенно добрые граждане уразумели, что составляют одно целое с Даниэлевым герцогством и вот-вот потеряют свою вольность. И в этом ключе уже по-другому стала восприниматься слава, которую госпожа Франка снискала себе в чужих землях, и победа, что ее усилиями прошелестела мимо, и богатство, что потекло по усам, не попавши в гэдойнские ротики. Единственное, что утешало обывателя, — отсутствие наследника герцогского титула.

Счастье для ее светлости, что она неплодна!

Обо всем этом я размышлял, неторопливо бредя по комнатам и комнаткам дома Франки близ музыкальной табакерки. Скорее всего, дамы и кавалеры пребывали внизу, Идрис вообще там обитал (тюркская привычка: теплее зимой, прохладнее летом); ибо я никого не встретил. И никто, помимо меня, не слышал этого голоса, благодаря мягкой обивке кабинета почти не выходящего за ее пределы, голоса мне совершенно незнакомого и на диво чистого и светлого, как юношеский. Я узнал сто девятый сонет Уилла Шекспира, хотя перевод его на лэнский был, пожалуй, вольным:

Меня неверным другом не зови.

Как мог я изменить иль измениться?

Моя душа, душа моей любви,

В твоей груди, как мой залог, хранится.

Ты — мой приют, дарованный судьбой.

Я уходил и приходил обратно

Таким, как был, и приносил с собой

Живую воду, что смывает пятна.

Пускай грехи мою сжигают кровь,

Но не дошел я до последней грани,

Чтоб из скитаний не вернуться вновь

К тебе, источник всех благодеяний.

Что без тебя просторный этот свет?

В нем только ты. Другого счастья нет.

Я приоткрыл дверь. Комната была пуста, но в алькове, где за тонкой занавесью пряталась мягкая кушетка, явно были люди. Заметив меня, они встали, а мужчина оттянул желтоватый складчатый шелк в сторону.

Это был Даниэль! Я не верил глазам. Отродясь не слышал его не то что поющим и стихоплетствующим — и в прозе его были сплошные цифры и расчеты, перемежающиеся разве только жестким юмором.

Госпожа Франка с высоко поднятой головой, растрепанная и алая, как пион, подошла ко мне, теребя застежку на груди.

— Я же говорила вам когда-то, Френсис: музыку надо слушать, но не подслушивать!

Почему она так смутилась и разгневалась? Отповедь была ли положена господином Даниэлем на мелодию, исповедь — или молитва?

Да, он и впрямь любил ее, почти как Бога, до полнейшей открытости и беззащитности. И оставалось только каким-то уголком души надеяться, что она по-прежнему достойна такой любви.»

Отец Леонар. Медитация

«Царствие мое не от мира сего»…

«Лорд Эйтель Аргалид, ограбленный равно католиками и приверженцами ислама, уязвленный в одинаковой степени тем, что от его владений как-то внезапно отломился Дивэйн, и черной изменой клеврета и родича сэра Джейка, замкнулся в остатке своих земель и решил создать в них воплощение идеала святой бедности и абсолютного равенства. Словом, царствие Христово для — не стада даже, а быдла. Это, пожалуй, похлеще идей моего Барса, которые, в конце концов, так и остаются в его мозгу и, к счастью, ни меня, ни первую даму Юмалы уже не соблазняют: мы это еще в приходском училище проходили. Начинается брезгливым очищением от всего земного, хулой на творение Божие — а кончается разгулом страстей и безобразием.

Самое страшное — не то, что «чистые» — вечный соблазн и укор для власть предержащих и воплощение ереси для попов (то бишь нас), и не то, что мятеж начинают укрощать, а ересь выжигать с такой ретивостью, что нередко посылают на небеса и своих, в надежде: авось Бог сам разберется. В конце концов на таких ревнителей и старателей находится управа в самом сенате и самой курии. Хуже другое. Смирение «чистых» — паче гордости; самоуничижение («я недостоин Господа») оборачивается у них наихудшей из гордынь — перед теми, кто не так беден, и не столь целомудрен, и не так преисполнен Духа Святого (как будто Он перед ними отчитывается, на кого снизойти), и еще менее достоин… «Чистым» постоянно не хватает мудрости и терпения для того, чтобы улучшать бытие людей внутри данного мироустройства, — непременно отгораживайся от грешного и гадкого мира стенками и ломай это «устройство» сначала у себя, а в случае успеха затеи — и снаружи, поголовно уничтожая тех, кто, по твоему мнению, не подходит. Здесь опять же срабатывает их преславная доктрина предопределения: если Бог заранее отметил, кто пойдет в рай и кто в ад, зачем стараться исправлять лживых, распутных и злых, а тем более входить в их положение: выплескивай их всех за борт!

Однако изменить историю они не в состоянии. Добрые вальденсы и чувственные провансальцы порождают катаров с их мрачной философией. Маг Маздак и исмаилиты, поборники равенства по труду и в труде, — асасинов Горного Старца из крепости Алухамут, ужас Азии и Европы. Гуманный Савонарола уничтожает во Флоренции прекраснейшие создания человеческих рук и духа и обучает отроков доносить на своих родителей. Болгарские богумилы…

Откуда они вообще взяли, что Божье Царство надо строить человеческими усилиями? Что дела добра важнее той внутренней перестройки, которой они являются знаком? А когда этим великим чтецам Библии (до одури!) указывают на известнейшие слова Христа, они отрицают — явно или про себя — и самого живого Бога, оставаясь при тощей и неплодной идее.

Клубок уязвленных самолюбий; змеиный котел неудовлетворенных страстей. Алпамут, Аргалид-пер, Аргалид-сон. Идрис?

Боже мой, как мы все фатально не умеем быть самими собой, в самом чистом своем тоне! Как послушно отдаемся на растерзание своим страстям!

О святой Томас Мор, знал ли ты, какого джинна выпускаешь из бутыли своими изысканными утопическими спекуляциями?»

Говорит Франка-Танеис

«Эйтель Аргалид, приехавши из мест не столь отдаленных, испросил секретной аудиенции у герцога, а по причине мимолетного его отсутствия напоролся на меня. Я сижу на возвышении одна, без моих дам и кавалеристов… то есть кавалеров, однако до невероятия величественная, в алом платье и той самой бирюзовой горностайчатой мантии. Для сведения: эти черные хвостики на белом поле действуют на воображение одних европеизированных «англов». Те из них, кому случилось побывать хоть однажды при дворе нашего государя, накрепко запомнили его пелерину из черных соболей и такую же шапку, обложенную кованым золотым кружевом вперемежку с лалами и яхонтами.

Милый молодой человек, потомок иностранной блудницы и заезжего борзописца. По-динански до сих пор говорит, будто у него во рту горячая картофелина; во время своих молитвенных митингов вопиет, как на торжище; но привлекательней всего был тогда, когда я извлекла его из собственной его блевотины. Теперь он нахлебался уже не вина — крови, обжегся о наш огонь, потерял всё и вся — жену, друга, деньги и доверие большинства подданных. Обрел праведность.

Он преклоняет колено перед моим троном и тщится поцеловать мне руку. Я отнимаю ее по мере сил деликатно.

— Не впадайте в идолопоклонство, дорогой лорд, для пуританина это тяжкий грех.

— Вы исполнены Святого духа, — говорит, а сам зырится на мою округлую талию и налитые груди, — и я кланяюсь вашей красоте, подобной красоте Девы.