— У моего батюшки хозяйство не в пример богаче, — Франка-Кати запустила круглую деревянную ложку в мису с варевом, для супа, на взгляд Лео, слишком густым, для жаркого — мокрым, и зачерпнула жижи. — По отдельной посуде на пару едоков, а не на весь стол одна-одинешенька, как здесь.
— Ну, ведь тут и не семь мелких семей за столом, а одна большая, — ответил он.
В самом деле, хоть и были в каждом доме и тын, и хлев, и банька, и сеновал, и отдельная пристройка для гостей и прохожих человеков, но не только ели все, и работали, и детей нянчили — даже на кулачках переведаться ходили всей артелью: деревня на деревню. Особенно занимало отца Лео то, что и молодые, и старые жили в своем углу, но вроде как на поместье у неведомого, но почитаемого хозяина.
— А хозяин всему у вас кто? — спросил тотчас у Кати.
— Род. Голова всему — род, — отозвалась ему бабо Мара. Она восседала во главе их стола для старших и почетных гостей в черной рубахе и черно-алом клетчатом платке, сложенном на угол и заколотом на груди сияющей латунной брошью размером в тазик для умывания. На голове ее торчком стоял венец из тисненой кожи с золотыми висюльками на лбу, золотыми цветочками по верхнему краю и яркими лентами сзади, которые свисали, так же как и ее изжелта-серые прямые волосы, до самого пояса, тоже кожаного, расшитого и украшенного. За другими столами, однако, как раз и сидели парами: друг с подружкой, молодой муж с молодой женой, старик со старухой. Насытившись, кланялись старшей в роде, уходили по своему делу, у кого какому.
— Мамашу твою я как вчера помню. Красава была, белолица и щеки что яблоки. А вышла за купчишку мелкотравчатого — и хоть бы ради крепкого его хозяйства, а то по норову, его и своему. Ну, а тебе что нынче здесь надобно?
— Просить за гостя, бабо Маро, сама знаешь.
— Знать-то знаю, вчера заполночь с тобой сидели. У него что, своего языка нет?
— А он не ведает, о чем тебя прилично просить, — тонко усмехнулась Кати.
— Тогда я его надоумлю, — бабо Мара круто повернулась к Леонару и взяла его правую руку в обе свои — чуть шершавые, сухие и жаркие, как бывает у людей с неукротимым сердцем.
— Ты здесь чужак, и чужак вдвойне. Первое — из иной земли да иной веры… Не спорь. Отца Тони ты еще не видал, отец славный и с понятием. Его Бог нашему не помеха: а тебя еще учить да учить.
Второе — ты закон Степи и закон Гор в себя принял. Оно вроде бы и неплохо, что от нашего разноликого мира стенками не отгораживаешься. Только это у тебя в уме такая свобода, а что для огнепоклонцев, что для сынов пророка ты ведь изгой.
— Заложенный, выкупленный — и перезаложенный, как дворянское поместье, — ехидно шепнула Кати.
— Какой ни на то. Если он мог в горах остаться, к чему тебе было сюда заволакивать? Значит, либо за его целость боялась, либо имела в виду нечто. А теперь, Левко, скажи сам, помимо этой осы язвящей. Нужен тебе наш кров не вместо, а вместе с твоим прежним? Наша вера вкупе со своей?
— Я хочу понять… — он запнулся и неожиданно для себя выпалил, — понять смысл всего и все смыслы. Все языки, на которых мир говорит с Богом и Бог с миром.
— Ловок ты, как я погляжу! — она одобрительно хохотнула и выпустила его руку. — Уж так-таки и все. А ум у тебя просторен ли, чтобы всё обнять, что хочется?
Леонар не ответил.
— Будь по-твоему, Кати. Допущу я его к нашей Юмале. Поймет — благо, не поймет — что же! Судьба.
Двор Юмалы широко распростерт по земле, обнесен плотным частоколом и ничем не отличается от других деревенских усадеб, разве что особенно искусной резьбой и отделкой главного строения: здесь и ставни все сплошь в узорной резьбе, и с драночной крыши кружевная бахрома свисает наподобие сосулек, и на любое крыльцо входишь, будто в рощу извитых древесных стволов.
Лео протопал по ступенькам, вослед Кати забрался в сени, обтряхнулся от снега и изморози. Прежде чем отчинить внутреннюю дверь, обитую медвежьей шкурой, по привычке, что въелась в него со второго раза, спихнул с ноги сапог, уже на ходу, переступив порог, вылез из другого и остался в домодельных носках собачьей шерсти.
Ибо полы тут повсеместно скоблили ножом и натирали воском, и теперь перед ним расстилалось темное зеркало, внутри которого мерцали отражения семи десятков свечей толщиной в руку. Было чуть душно, слабо пахло хлевом, сильно — сеновалом: у стен выстроились снопы, с потолка свисали пучки засохших трав и цветов.
— Ей что же, скот в жертву приносят?
— Как можно! Она любит живое. Красивого ягненка могут ей показать, или щенячий выводок из особо удачных, или, скажем, соболя редкостной окраски поймают и в клетке притащат, а потом непременно выпустят в лес для приплода. А если ребенок болен или скотина хилая — так и живут, бывает, около Дома, пока не выправятся.
Они поклонились в пояс, глядя туда, где за занавесью из деревянных бусин и кусков янтаря вырисовывался дверной проем, и прошли в него. Здесь было еще более чисто и уж совсем пусто, лишь нечто слабо светилось, отражая в себе свечные язычки. Свечи были тут потоньше и расставлены прихотливее — не в подсвечники, а в плошки, поставленные на пол.
Лео вгляделся. Две руки со смуглыми ладонями, приоткрытыми наподобие раковины или чаши, будто вырастали из пола, поддерживая небольшую золотую фигурку: тоненькая нагая девочка застыла в чуть напряженной, неустойчивой позе. Руки вытянуты, как крылья, одна ножка упирается в гигантскую ладонь, другая полусогнута и поставлена на носок. Ничто рожденное из земной персти не могло бы удержаться и ниспало — но она летуча, она легка, как огонь и дым, устремляющийся ввысь, к небу. На лице, рассеченном тремя черточками — брови, нос, рот, — печать всеведения и детского изумления перед своею мудростью.
— Гениальный примитив, — Лео басовито вздохнул. — Но это не та Юмала! Не Юмала вообще.
— А вы-то что об этом знаете, отче?
— Один из моих воспитателей из ордена Иисуса обмолвился, что папские архивы хранят некую запись, которая по-своему трактует известную норвежскую сагу о путешествии в Бьярмию. Божество лесных жителей, золотая Юмала там описывается как староиталийская статуя рабыни-северянки. Ее соотечественники-биармы, что пришли в Рим с Аттилой, увезли изображение к себе домой… Однако здесь не Римская империя и не рабыня.
— Вы правы, папа Лео. Просто мы, потомки беглых варангов, крепко помним о наших корнях даже здесь, вдали от моря, и дали своей маленькой богине «открытое» имя из этой легенды. Но есть и настоящее, древнее, скрытое имя для посвященных. Вы хотите его услышать?
Он кивнул. Шелест сухих стеблей, звон крови в ушах: игра золотых бликов, детство и мудрость, запечатленные в одном и том же лице с выражением неземного покоя… Внезапно он поймал себя на том, что стоит на коленях и непрестанно осеняет себя крестом. Сзади тоненький голос наговаривал:
— О Две Руки Бога и их ноша… Ты, Сияющий Путь, и Ты, Вселенский Странник, и Ты, светоносное Дитя-Которое-Играет-Во-Всех-Временах… Вы, кто блюдет Равновесность и твердо держит мир на предуказанном Вами пути… Молю, дайте мне сына не из лона моего, но от сердца моего! Да сбудется — ныне, и присно, и во веки веков, аминь!
Рассказ Френсиса
«Миновалась унылая, тягостная и бесконечная, как никогда, зима: снег набух влагой, потемнел, море хлынуло поверх ледового припоя, кое-где обрушивая его. Скоро грядет пора большой навигации!
И вот — первым мартовским ветром принесло, наконец, ее блудную светлость прямо в объятия терпеливого (я полагал бы, чрезмерно терпеливого) супруга и повелителя.
За время не вполне понятных ее скитаний она похорошела, округлилась в груди и бедрах и малую толику обабилась: кожа стала белей, румянец — гуще, овал лица — утонченнее. И приоделась не чета прежнему: в алое платье и темно-синюю то ли пелерину, то ли короткую мантию, выложенную с испода и отороченную горностаем. И, всеконечно, со свитою: привезла с собою новое поколение свежеобтесанных деревенских дам и их галантов, десятка два искусников и искусниц, довольно ловко сидящих в седле и раскланивающихся по сторонам с заученным изяществом. И духовника привезла — кого бы вы думали? Моего дружка Леонара!
