МСЬЕ ГОССЛЕН (голосом, полным достоинства).Вы позволяете вашим ученикам читать Виктора Гюго? Прямо у вас дома?

МСЬЕ РЕНО. Но, сударь…

МСЬЕ ГОССЛЕН (оскорбленный в лучших чувствах).Никаких сударей, довольно! (Обращаясь к самому себе.)Теперь я уже более ничему не удивляюсь… такая безнравственность — здесь!

МАДАМ ГОССЛЕН. Не в этой ли книге, друг мой, выставлен священник, который…

МСЬЕ ГОССЛЕН. Да, именно в этой.

МАДАМ ГОССЛЕН. И она давала ему читать!

МСЬЕ ГОССЛЕН (очень медленно).А вы это дозволяли? Хорошо же, очень хорошо, сударь, мне нечего больше сказать, я потерял способность удивляться…

— Что такое? Это адресовано мне? — вдруг воскликнул он.

И сорвал печать с листка бумаги, лежавшего на видном месте, в центре стола, но доселе не привлекшего ничьего внимания. Там он прочел следующее:

«Извините меня, простите, если сможете. Поступить так было необходимо, после я дам о себе знать. Не надо страхов, не тревожьтесь обо мне, я вам напишу. Прощайте. Любящий вас сын Анри».

Мадам Госслен набросилась на листок и перечитала его раз двадцать, мучимая необычайной сжатостью слога, и оно, хоть умерило тревогу, разожгло ярый пламень любопытства, еще сильнее опаляющий душу.

— Теперь мы попытаемся разузнать побольше, — обрадовался Морель. — Надо подождать: он не хочет, чтобы мы разгадали, куда они направились, но мы все же попробуем, а вот возвращать беглецов придется вам, мсье Рено.

МСЬЕ ГОССЛЕН и МАДАМ ГОССЛЕН ( одновременно).Да, именно вам, мсье Рено, предстоит заставить их возвратиться.

МСЬЕ РЕНО. Но…

МСЬЕ ГОССЛЕН. До завтра, сударь. Мы еще будем иметь честь посетить вас.

У мсье Рено хватает вежливости проводить их до порога и открыть входную дверь, потом он с тяжелым вздохом затворяет ее за ними и, чтобы поразмыслить, возвращается в маленькую прихожую, где состоялся этот разговор.

Он садится, опускает голову и, глядя на каменные плиты пола, впадает в задумчивость; вокруг все спокойно, до него не доносится никаких посторонних звуков; геологические карты и синоптические таблицы из истории народов мира висят на своих гвоздях, а три стула стоят там же, где их оставили посетители. Наверху в своих комнатах трудятся ученики. На кухне готовят ужин, дверь туда не прикрыта, слышно, как в гусятницах скворчит жир, а в котле над огнем булькает варево.

Между тем дверь приоткрывается и появляется женщина; папаша Рено поднимает голову.

Входит Катрин в корсете, без накидки на плечах и без кофты, ноги в разношенных туфлях, на голове косынка, в ушах большие золотые серьги; юбка спускается до середины голени, затянутой в синий чулок, ее руки голы: короткие рукава рубахи не прикрывают локтей. Они так упруги, свежи, распаренная почти кровавого цвета плоть набухла, особенно у кисти, где кожа от частого соприкосновения с кипятком набрякла и, кажется, готова лопнуть от распирающего ее жира. Улыбающееся лицо, белокожее, с чуть припухшими бледными щеками, курносым носиком, влажными губами и ярко-голубыми глазами, светло-пепельные волосы собраны на затылке в узел, а по сторонам лба оставлены свисать тонкие прядки, подвитые спиральками. Катрин замирает на пороге.

— Входи! — предлагает мсье Рено. — Да входи ты, ну же, ну!

Катрин приближается к нему, глаза папаши Рено разгораются, на скулах проступает румянец, он хватает ее за руку.

— Ох! Какая прекрасная рука!

КАТРИН. Не жмите так, вы делаете мне больно!

ПАПАША РЕНО. Хорошо. Иди сюда, мне надо с тобой поговорить ( обхватывает ее за талию и притягивает к себе),садись-ка! ( Катрин располагается на хозяйских коленях и поигрывает золотой шишечкой на его греческом колпаке.)

КАТРИН. Расскажите же, что было надобно тем господам и даме?

ПАПАША РЕНО. Это отец и мать Анри.

КАТРИН (смеясь).А тот, другой, он что? Приходил искать мадам?

Папаша Рено не отвечает.

КАТРИН. Скажите, вам очень неприятно, что мадам ушла?

ПАПАША РЕНО (целуя ее).Ты же знаешь, что нет, маленькая негодница! Что я люблю тебя больше, чем ее!

КАТРИН (взяв его обеими руками за уши и заглядывая прямо в лицо).Истинная правда? Тогда вы бы должны мне дать то, что уже обещали, а?

ПАПАША РЕНО. Что же?

КАТРИН. Шаль, большущую, как у мадам: она в ней выходила в город… и потом вы ни разу не сводили меня в театр.

ПАПАША РЕНО. Если бы я был уверен, что ты меня действительно любишь, не обманываешь…

КАТРИН. Фи! Что только вам в голову приходит, подумать срам! Если бы я поверила, что вы это всерьез…

ПАПАША РЕНО. Нет-нет, что ты, я, конечно, верю: ты хорошая девочка, ты меня любишь крепко-крепко.

КАТРИН. Ну так что же вы мне шаль-то не даете? К следующему воскресенью будет?.. И еще пора сводить меня в ресторан.

ПАПАША РЕНО. Поцелуй меня хорошенько и перестань вечно дуться. Ну, один поцелуй, настоящий.

Катрин целует его в глаза; папаша Рено блаженно жмурится.

Тем временем Мендес, уже добрый час прождавший учителя в его кабинете, чтобы показать написанную по-французски речь, в которой Сципион призывает римское воинство одолеть карфагенян, спускается вниз, чтобы узнать, скоро ли придет папаша Рено; юноша ищет его везде и входит наконец в маленькую гостиную как раз тогда, когда тот, сжимая Катрин в объятьях, твердит ей: «Маленькая негодница, как ты мила!», а та отвечает: «Толстый котище, так тебе приятно?» Мендес делает шаг вперед, девушка издает вопль и убегает на кухню, папаша Рено оборачивается, видит Мендеса и прячет лицо в ладонях, причитая: «Все кончено! Я погиб! Сначала утренний визит, теперь еще это!.. Что делать? Боже! Разорен! Разорен! Разорен!»

После целого месяца тревог, хлопот, расспросов и упорного поиска удалось наконец-то разузнать, что молодой человек, очень похожий на Анри, в сопровождении женщины старше его летами, смахивающей на мадам Рено, сел в Гавре на корабль «Любезное постоянство», направлявшийся в Нью-Йорк; там судно приняло груз до Гаваны и вернется, вероятно, не ранее чем года через два. И вот Морель, водивший мсье и мадам Госслен по всевозможным министерским присутственным местам, ко всем вообразимым королевским прокурорам, в полицию, в посольства (отчего сильно пострадали его собственные дела), убедил их отправиться восвояси и там ожидать более точных подробностей, пообещав незамедлительно пересылать все документы и свидетельства, какие ему удастся раздобыть.

Через три недели после возвращения домой в одно прекрасное утро они получили письмо от самого Анри.

Оно начиналось с извинений за те печали, что он им причинил (но отнюдь не за деньги, позаимствованные без спросу). Далее там говорилось, что душа его жаждала страсти более сильной, чем воля, неотвратимой, фатальной — смысла этого пассажа мсье Госслен так и не уразумел — наконец, что отныне он в Нью — Йорке, рассчитывает там обосноваться, составить себе состояние и в ближайшем будущем возвратиться богатым. Занятия не пострадают: он собирается трудиться больше прежнего, ему уже обещают место преподавателя в колледже. К тому же он посмотрит мир, приобретет опыт, быстрее возмужает, ум его уже получил новый толчок для развития. Сын приводил даже некоторые сведения о способе правления в Соединенных Штатах и в общих чертах описывал, как выглядит страна. Но о мадам Рено там не было ни строки, лишь несколько слов о том, что он очень счастлив и ничего так не желает, как знать, что его дражайшие родители пребывают в добром здравии; к сему прилагались адрес и просьба слать ему франкированные письма. [74]

Еще не решив, что следует предпринять, мсье Госслен тотчас завязал с Морелем долгую переписку, беспрестанно спрашивая у него советов и задавая уйму вопросов. Морель неизменно отвечал как можно лаконичнее, отчего послания мсье Госслена становились чем дальше, тем длиннее. В результате было решено позволить обстоятельствам развиваться своим чередом, а следовательно, отложить попытки возвратить Анри во Францию, поскольку весьма вероятно, что в один прекрасный день он сам захочет вернуться, однако не следует высылать ему ни сведений о себе, ни денег (последнее рассматривалось как средство посильней прочих).