— О да, я знаю, знаю; я читал два последних ваших письма.

— Я думаю, это его встревожило, так как в прошлый четверг, когда мы были в Городе, у него снова был припадок.

— Припадок, так скоро после воспаления мозга? Это нехорошо. Какой же припадок у него был?

 Ему казалось, что он видел кого-то, напоминавшего ему нечто ужасное, нечто, что было Причиной его болезни.

Теперь уж я больше не могла выдержать. Мне стало жаль Джонатана; ужас, который ему пришлось пережить, страшная таинственность его дневника и тог страх, который меня с тех пор не покидал,— все это живо предстало предо мною. Я, наверное, была болезненно расстроена, так как бросилась на колени и, протягивая руки к Ван Хелсингу, умоляла вылечить моего мужа Он взял меня за руки, поднял, усадил на диван и сам сел рядом. Затем, держа мои руки в своих, он бесконечно ласково сказал:

 — Моя жизнь одинока, ц я всегда был так занят своими делами, что у меня оставалось очень мало времени для дружбы; но с тех пор как мой друг Джон Сьюард вызвал меня сюда, я узнал столько хороших людей, что теперь я больше, чем когда-либо, чувствую свое одиночество, все усиливающееся с годами. Уверяю вас в своей бесконечной преданности, благодарю вас за то, что вы доказали лше существование милых женщин, которые услаждают жизнь и жизнь и вера которых служит хорошим примером для детей. Я рад, очень рад, что могу быть вам полезным. Болезнь вашего мужа, наверное, находится в области моих познаний. Обещаю вам сделать все, что в моих силах, чтобы он был здоров и мужествен и чтобы ваша жизнь была счастлива. А теперь съешьте что-нибудь. Вы слишком измучены и слишком взволнованы. Джонатану тяжело будет видеть вас такой бледной, вы должны пожалеть его, поэтому вы должны есть и смеяться. Вы все уже рассказали мне о Люси, и больше не будем говорить об этом, а то все это уж слишком грустно. Я переночую в Эксетере, так как хочу обдумать все то, что вы мне говорили, а затем, если позволите, задать вам еще несколько вопросов. Тогда вы расскажете мне все о болезни Джонатана, а сейчас вы должны поесть. Потом все расскажете.

 После завтрака мы вернулись в гостиную, и он сказал:

 — А теперь расскажите мне все о нем.

 Вначале я боялась, что этот ученый примет меня за дурочку, а Джонатана за сумасшедшего — ведь его дневник такой странный,— и я не решалась начать. Но он был очень любезен, обещал мне помочь, я поверила ему и начала свое повествование:

 — Мой рассказ будет очень странным, но вы не должны смеяться ни надо мною, ни над моим .мужем. Со вчерашнего дня меня охватило какое-то сомнение, но вы должны быть серьезны и не считать меня дурочкой из-за того, что я смогла поверить некоторым странным вещам.

 — О моя дорогая,— ответил он,— если б вы только знали, из-за каких странных явлений я здесь, то сами рассмеялись, бы. Я научился уважать чужие убеждения,.каковы бы они ни были. У меня широкие взгляды, и изменить это может лишь нечто из ряда вон выходящее.

 — Благодарю вас, бесконечно благодарю вас! Вы облегчили мою душу. Если позволите, я дам вам прочесть одну тетрадь. Она очень длинная, но я переписала ее на пишущей машинке. Это копия заграничного дневника Джонатана; там описано все то, что с ним произошло. Я не решусь вам ничего о ней сказать, пока вы сами не прочтете ее. Затем, когда я снова вас увижу, быть может, вы будете так любезны и скажете мне, что вы думаете по этому поводу.

 — Обещаю,—сказал он, когда я протягивала тетрадь.— Я зайду, если позволите, к вам завтра утром, пораньше, навестить вас и вашего мужа.

 — Джонатан будет дома в половине одиннадцатого, приходите к завтраку И тогда увидите его; вы можете успеть на скорый в 3.34 и будете в Паддингтоне раньше восьми.

 Он взял с собой бумаги и ушел, а я сижу здесь и думаю — думаю, сама не знаю о чем.

  25 сентября, 6 часов.

Дорогая мадам Мина!

Я прочел удивительный дневник вашего мужа.

Можете спать спокойно! Как это ни страшно и ни ужасно, но все это правда! Ручаюсь своей головой! Может быть, другим от этого хуже, но для вас и Для него во всем этом нет ничего страшного. Ваш муж — очень смелый человек, и смею вас уверить, (а я хорошо знаю людей), тот, кто может спуститься по стене, как он это проделал, да еще найти в себе мужество вторично проделать то же самое, у того потрясение не может быть продолжительным. Мозг и сердце его здоровы, за это я ручаюсь, даже его не обследуя, а потому будьте спокойны. Мне придется о многом его расспросить. Я очень рад, что сегодня повидался с вами, ибо я сразу узнал так много нового, что положительно озадачен, озадачен более, чем когда-либо.

Преданный вам

  Абрахам Ван Хехсинг.

25 сентября, 6.30 вечера.

 Милый доктор Ван Хелсинг!

Бесконечно благодарна вам за ваше любезное письмо, так облегчившее мне душу. Но неужели это правда и такие ужасные вещи происходят на самом деле? Какой ужас, если этот господин, это чудовище, действительно в Лондоне! Мне страшно даже подумать! Я только что получила телеграмму от Джонатана, он выезжает сегодня вечером в 6.25 из Лонсестона и будет здесь в 10.18, так что сегодня вечером я уже не буду волноваться. Поэтому прошу вас пожаловать на завтрак к восьми часам, если это не слишком рано для вас; при желании вы можете уехать в 10.30 и тогда будете в Паддингтоне в 2.35.

Ваш преданный и благодарный друг

Мина Харкер.

26 сентября.

Я надеялся, что мне больше нечего будет вносить в этот дневник, но ошибся.

Когда я вчера вернулся домой, у Мины был уже приготовлен ужин; после ужина она рассказала мне о визите Ван Хелсинга, о том, что она дала ему оба дневника, и о том, как она за меня беспокоилась.

Она показала мне письмо доктора, в котором он говорил, что все это правда. Это меня сразу поставило на нош. Я сомневался в реальности всего этого, что меня и убивало. Но теперь, когда я знаю наверняка, я ничего не боюсь, даже самого графа. Он, как видно, все же решился приехать в Лондон, и тот, кого я видел, был, несомненно, он. Он помолодел. Ван Хелсинг — тот человек, кому суждено сорвать с него маску и разыскать его,— если только он таков, как говорит Мина. Мы сидели допоздна и беседовали об этом. Мина одевается, а я сейчас отправлюсь в гостиницу за Ван Хелсингом...

Мне кажется, что он удивился, увидев меня.

Когда я вошел в его комнату и представился, он взял меня за плечо, повернул к свету и сказал, предварительно разглядев меня хорошенько:

— Но ведь мадам Мина говорила, что вы больны, что у вас было потрясение.

Мне было странно слышать, как этот добрый, серьезный старик называет мою жену мадам Миной. Я улыбнулся и ответил:

— Я был болен, у меня было потрясение, но вы меня вылечили.

— Каким образом?

— Я прочел ваше вчерашнее письмо к Мине. Я мучился в сомнениях, все казалось, мне неестественным, я не знал, чему верить, и не верил даже собственным чувствам. Не зная, чему верить, я не знал, что делать, и все продолжал трудиться над тем, что меня губило. Гибель казалась неминуемой, так как я перестал себе доверять. Вы понятия не имеете, что значит сомневаться во всем, даже в самом себе. Сужу по вашим бровям.

— О,— сказал он, улыбнувшись,—да вы физиономист. Каждый час здесь для меня наука. Я с удовольствием пришел к вам. Простите меня, старика, но должен сказать, что вы на редкость счастливый человек, так как у вас необыкновенная жена

Я мог бы слушать, как он превозносит Мину, целый день, поэтому я просто кивал и молчал.

— Она — одна из женщин, которых отличил Бог, отмеченная Его собственным перстом, дабы показывать нам, мужчинам, и другим женщинам, что существует идеал, к которому мы можем стремиться, и что его сияние доступно и здесь, на земле. Столь правдива, столь добра, столь честна, столь мало склонна к эгоизму — и это в ее юном возрасте, как правило скептичном и самовлюбленном. А вы, сэр... Я читал все ее письма к бедной Люси, и в некоторых из них говорится о вас гак, что, хотя я вас знаю всего лишь несколько дней, да и то по рассказам других, все же предлагаю вам свою дружбу.