По решению римского трибунала, он был приговорен к страшной и мучительной смерти – распятию. Этот род казни не был местного происхождения – если бы приговор приводился в исполнение по туземному закону, то приговоренный был бы насмерть забит камнями. Столб с перекладиной был исключительно римским изобретением, предназначенным для рабов и для тех случаев, когда смерть подразумевалось усилить нечеловеческими страданиями и позором. Применяя этот способ казни, приговоренного подвергали участи разбойников, бандитов с большой дороги и вообще всех тех преступников и подонков, которых римляне не считали возможным подвергнуть декопитации – обезглавливанию мечом. Такой чести удостаивались только римские граждане. Жестокая особенность распятия заключалась в том, что в страшных мучениях можно было еще несколько дней жить. Кровотечение из ран в руках скоро прекращалось и не могло быть смертельным. Вопреки распространенному мнению, при распятии гвоздями пробивали не ладони, а запястья. Иногда приговоренного гвоздями вообще не приколачивали, а крепко привязывали за руки и за ноги, и кровотечения не было. Причиной смерти становилось противоестественное положение тела, которое вызывало резкое расстройство периферического кровообращения, нарушение церебрального кровоснабжения, вызванное нахождением под прямыми солнечными лучами, и, наконец, обезвоживание. Распятые, если они первоначально обладали хорошим здоровьем и крепким телосложением, могли даже периодически засыпать и умирали только от жажды. В ряде случаев, чтобы ускорить процесс, казнимым дробили суставы на руках и на ногах. Это была казнь для рабов. Основной идеей этой жестокой расправы было не собственно умерщвление осужденного с помощью определенных повреждений его тела, а выставление раба с зафиксированными руками, которые он не мог употребить ни на что стоящее, к позорному столбу, где его и предоставляли сначала смерти, а затем – тлению.
Физически ослабленный организм избавил сына плотника от подобной медленной агонии. Жгучая жажда, составляющая одно из мучительнейших ощущений распятого, пожирала его. И он попросил у охранников пить. Тут поблизости стоял сосуд, наполненный обычным питьем римских солдат, состоящим из смеси уксуса с водой и называемый «posca». Обычная вода в часто портилась, а уксус предохранял от бактерий. По уставу, солдаты обязаны были брать с собой эту posca во всякие экспедиции, к которым причислялись и казни. Один из солдат, охранявших место распятия, обмакнул в эту смесь губку, укрепил ее на конце пики и поднес к губам умирающего. И тот вобрал жидкость в себя, после чего издал ужасный крик, голова его упала на грудь, и он умер. На Востоке знали, что если дать пить распятым или посаженным на кол, то они умирают скорее. Поэтому многие считали, что распятый испустил дух тотчас после того, как выпил posca, ведь за несколько мгновений до смерти его голос был еще тверд. Гораздо вероятнее, что это была апоплексия, или внезапный разрыв коронарного сосуда, или болевой шок. Что-то подобное послужило причиной скоропостижной смерти после трех часов мучений…
…Что касается материалов дела Петерсона, то для того, чтобы их получить, ваших усилий и энергетических затрат не потребуется. Сейчас дело ведет другой адвокат, даже не один, и следствие в самом разгаре. Вы просто дадите согласие, и все. А вот как вам туда органично вписаться, это уже наша забота. Но сейчас – отдыхайте. До дома вас довезут, о своей машине не беспокойтесь, на нашей стоянке она в полной безопасности.
– А я и не беспокоюсь, – соврала я. Я теперь врала часто, и не всегда с умыслом. – Да, и спасибо вам за ваш рассказ. И за решающий голос… А когда мне приступать к работе?
– Вам позвонят, и вы все поймете. Это может произойти и завтра, и через два года. А теперь давайте посмотрим Дополнительное Соглашение, которое вам следует подписать…
Машину мою пригнали на другое утро, а ключ бросили в почтовый ящик.
4
Прошел почти год, но меня по этому делу так никто и не потревожил.
Я жила прежней жизнью. Ну, почти прежней.
Я по-прежнему ходила в суд – заканчивалось одно дурацкое слушание. Раньше я бы выиграла процесс на все сто, а теперь… Боюсь, только и получу, что доследование. Или опротестуют.
Кто-то сказал, не помню уже, кто, что парадокс будущего состоит в том, что оно неизменно приходит прежде, чем мы успеваем к нему подготовиться. Мы вечно мечтаем обучиться предвидеть будущее, забывая тот факт, что лучший способ предсказания – будущее строить. Ведь именно в будущем нам придется провести весь свой остаток жизни...
Я как раз села ужинать, когда затрещал линейный телефон, сильно это будущее изменивший.
– Я слушаю.
– Привет! Это я. Не помешал?
– «Я» – это кто?
Звонил мой коллега – Вадим Майоров. Это был довольно развязный тип лет двадцати семи, с атлетической мускулатурой, голливудской улыбкой, гипертрофированным самолюбием и влиятельнейшими богатыми родственниками. Почему он стал адвокатом, я так и не поняла. Ни особого таланта, ни желания, ни интереса к своей работе он не выказывал. Хотя нет, интерес был. К деньгам. Ходили слухи, что со своих клиентов он берет какие-то астрономические гонорары. По тем же слухам, значительная часть этих денег предназначалась для банальных взяток и подкупа присяжных, свидетелей и членов суда. Мои знакомые уверяли, что он злоупотребляет анаболиками и посему страдает какими-то нарушениями сексуальной сферы. Имя, однако, он себе создал, и считался одним из престижных и удачливых защитников России. Но, будучи все же не полным кретином, истинную цену он себе знал, поэтому в трудных и запутанных случаях не брезговал самыми грязными и подлыми приемами, почти всегда сопровождавшимися грубыми нарушениями закона. Правда, ради справедливости все же стоит сказать, что он обладал каким-то звериным чутьем и всегда располагал информацией, виновен его подзащитный или нет. Данное обстоятельство было впрямую связано с тем размером вознаграждения, который Вадим себе назначал.
– «Я» – это кто?
– Как это кто? Вадик Майоров! Не побеспокоил?
– Побеспокоил. Чего тебе? Я ужинаю, перезвони попозже. И вообще, откуда у тебя мой телефон?
– А ты будто не помнишь? Ничего, я быстро. По делу Петерсона. Помощь нужна.
– Дело Петерсона – твое дело. Я-то тут причем? – Я решила не проявлять заинтересованности. Тем более что я действительно не помнила, чтобы давала Майорову свой домашний телефон, поскольку никогда этого не делала. – Я сейчас занята.
– Слушай, помоги, а? Я же знаю, что ты его вытащишь, а я не смогу. Бери дело себе, и если ты дашь согласие, то проблем не будет. Петерсон уже согласился.
«Врет, небось», – подумала я, а вслух спросила:
– А чего это ты вдруг отдаешь мне такого клиента? Ведь это же – сам Петерсон!
– Проиграю я это дело, точно тебе говорю. Все улики против него, есть даже несколько свидетелей, вещдоков – по самую маковку, а я точно знаю – Петерсон не виновен, его кто-то хочет подставить. Интуиция! Веришь мне?
– Тебе – не верю. Вот твоей интуиции – верю. Но, если дело такое тухлое, то оно мне нужно? Я не хочу лишних неприятностей, да и провальные дела мне тоже без надобности. Да, слушай, там же не только ты, но и другие адвокаты?
– Ты про этих немцев? Да от них больше вреда. Законы наши знают плохо, а всякие тонкости им вообще не доступны. Ну, ты понимаешь, о чем я… В общем, все на мне. Просру я это дело. А ты этого Петерсона вытащишь, я же знаю. Ведь у тебя ни одного проигрыша в суде!
– Это – неправда! Было два эпизода, которые я провалила.
– Знаю я все эти твои эпизоды. Первый ты проиграла специально.
– Почему…
– Нет-нет, не спорь, я-то знаю, и мне ты можешь не втирать. Я сам видел, как ты договаривалась с противной стороной и как тебе что-то там обещали. А второй эпизод – тут ты ни при чем. Тебя подключили на самом последнем этапе, и тут сам Господь ничем бы не помог.