Хохот стал всеобщим. Не смеялись только Сирин и Самвел, которому так и не удавалось прочесть свои стихи.

И Кшися смеялась вместе со всеми – рот до ушей, а глаза неподвижные, что вода озерная, – и вперилась прямо в Абоянцева, в бархатный его тибетский халат. Зачем он говорит все это, ведь знает, что не сегодня завтра придет сигнал с Большой Земли – экспедицию свернуть, вернуться на базу, материалы передать в Комиссию по контактам. Вот и вся сказка.

– Давайте подождем немножко со всеми шарабанами, фарфоровыми фабриками и прочими гигантами металлургии, – прозвучал ее чуть насмешливый воркующий голосок. – Ограничимся пока лепешками. Только испечем их не у нас на ультраволновой плите, а снимем стену, выйдем в город – и прямо там, на их очагах…

– Но с нашими сковородками! – крикнул было Наташа, но осекся – настала выжидательная пауза. Так выступать могла одна Кшися – в силу своей детской непосредственности.

– А ведь вы, голубушка, не очень-то любите смотреть на мертвые города, – вдруг как-то ощетинившись, проговорил Абоянцев. – Так ведь, Ян? Вы и к пустым-то городам не привыкли!

Гамалей, насупившись, кивнул. Он был на стороне Абоянцева и в то же время против него.

– И вы не видели еще ни одной пленки из нашего собственного Та-Кемта. Вы просто не в силах представить, как выглядят руки у рубщиков змеиных хвостов. Вы не способны воссоздать аромат, подымающийся от сливного арыка, когда он добежал до конца улицы. Вы…

– Зачем так? – высоким гортанным голосом крикнул Самвел. – Здесь нет детей, здесь нет слабонервных. Мы все знали, на что идем. Так зачем обижаете девушку?

Гамалей сидел по-турецки, уперев ладони в колени. Ишь, набросились, щенки-первогодки. Чешутся молодые зубы. Прекрасные, между прочим, сверкающие зубы. Аж завидно. И никто из них уже не думает о том, что их бесстрастие, обусловленное односторонней непрозрачностью стен, – залог спокойствия кемитов. Залог невмешательства. Залог мира. Между тем с «Рогнеды» докладывают, что интенсивность движения на дорогах, ведущих к Та-Кемту, за последнее время увеличилась вчетверо. Случайность? Пока это не проверено, Большая Земля не даст разрешения на контакт, даже если и будет найдена эта проклятущая формула.

– Я никого не обижаю, – жестко проговорил Абоянцев после затянувшейся паузы. – Я просто никого здесь не задерживаю.

Гамалей прямо-таки физически почувствовал, какая пустота образовалась вокруг начальника экспедиции.

– Собственно говоря… – Голос Абоянцева звучал как труба на военном плацу, и Гамалей понимал Салтана – смягчись тот хотя бы на полтона, и все прозвучало бы жалким оправданием. – Так вот, мне здесь приходится гораздо горше вас. Не глядите на меня с таким изумлением. Все вы делаете дело: копаетесь в земле, жарите блины, делаете уколы и анализы. А я торчу здесь только для того, чтобы время от времени снимать с вас пенку, как с кипящего молока – чтобы не убежало. А вам бы скорее, скорее… Живите себе спокойно, тем более что у вас продолжается период обучения. Вы даже сейчас делаете дело, ради которого сюда прилетели.

Кшися вскочила на ноги. Сейчас, вся в золоте костра и серебряных отсветах луны, она казалась древней фреской, напыленной едва заметным серебряным и золотым порошком на глубокую чернолаковую поверхность.

– Жить спокойно? Да разве мы вообще живем? Мы бесконечно долгое время готовимся жить, у нас затянулось это самое «вот сейчас…», и мы перестали быть живыми людьми, мы – манекенщицы для демонстрации земного образа жизни, мы только и делаем, что стараемся изо всех сил быть естественными, а на самом деле боимся хохотать во все горло… Правда, еще больше мы боимся показаться с незастегнутой верхней пуговкой на рубашке. Мы боимся плакать, но еще больше мы боимся нечаянно положить нож слева от тарелки. Мы боимся любить… А правда, почему мы боимся любить? Столько времени прошло, как мы вместе, а никто еще ни в кого не влюбился. Меткаф, ну почему вы не дарите цветов Аделаиде? Гамалей, почему вы не слагаете стихов для Сирин? А вы, мальчишки, – неужели никому из вас не захотелось подраться из-за меня? Ах да, ведь мы только и думаем о том, как это будет выглядеть со стороны! Нами перестали интересоваться? Еще бы – да нас и живыми-то, наверное, не считают. Волшебный фонарь, если есть такой термин по-кемитски. Или бабочки-однодневки. Что ж, будем продолжать наше порханье? Но начальник имеет право…

Все слушали ее как зачарованные, и Гамалей, чтобы стряхнуть с себя эту ворожбу, замотал головой:

– Да скажи ты ей, Салтан, скажи… Все равно рано или поздно увидит на экране!

– Сядьте, Кристина Станиславна, сядьте и остыньте. – Голос Абоянцева звучал буднично-ворчливо. – Как показали просмотры, в Та-Кемте, как, впрочем, и в других городах, регулярно совершаются жертвоприношения. Человеческие, я имею в виду. И чрезвычайно утонченные по своему зверству. Так что пока вы не насмотритесь на это в просмотровых отсеках, о видеопроницаемости с нашей стороны и речи быть не может, не то что о непосредственном контакте.

– Не может быть… – растерянно проговорил Наташа.

– Может. И было. Помните, недели две назад наблюдался фейерверк? Тогда и жгли. – Абоянцев умел быть жестоким.

Он оглядел застывшие лица:

– Зеркала на вас нет… Мальчишки. Мальчишки и девчонки. Вот так и будете сидеть. Наливайте, Ян, а то мы и забыли, что сегодня у нас праздник, – мы, в таком совершенстве владеющие собой, мы, ни на секунду не выпускающие себя из-под контроля, мы, зазнавшиеся и возомнившие себя готовыми к контакту…

Бутылка пошла по рукам – медленно-медленно. Описав круг, вернулась к Гамалею. Он бережно стряхнул себе в стакан последние гранатовые капли, почтительно водрузил бутылку перед собой и прикрыл глаза.

– Дорогие мои колизяне, – проговорил он нараспев, – догорают последние сучья костра, и последние ленивые облака, точно зеркальные карпы, отражают своей чешуей голубое сиянье чрезмерно стыдливой кемитской луны. Так поднимем последний стакан за тот, может быть, и далекий миг, когда мы, осмеянные и пристыженные сейчас своим дорогим начальством, будем все-таки подняты по тревоге, – именно мы, потому что кроме-то нас – некому; за тот далекий день… За тот далекий день, друзья мои!

Стаканы поднялись к серебряному диску неба, раз и навсегда отмеренному им бесплотной твердыней защитной стены.

– Опять про меня забыли! – горестно и дурашливо, как всегда, воскликнула Макася. – Уж хоть бы ты, Самвел, почитал мне стихи, что ли, – я ж вижу, как тебя с самого обеда распирает!

Все засмеялись и, полные горсти смолистых шишек, подброшенных в огонь легкими руками Сирин, выметнули вверх сноп радостных искр.

– Свои читать… или чужие? – замялся Самвел. Всем было ясно, что ему хочется почитать свое.

– Чужие! – мстительно завопили Диоскуры.

Самвел вскочил, взмахнул невесомыми, сказочными своими руками – и словно два костра полыхали теперь друг напротив друга: один – рыжий, а другой – аспидно-черный.

– Ха-арашо, – выкрикнул он и словно всего себя выдохнул вместе с этим гортанным криком. – Пусть – чужие, но – о нас…

И зазвенел голос – но не его, не Самвела; как на древнем поэтическом поединке, стояла перед ним белейшая Кристина, и, как вызов, звучали строки:

И уже голос Самвела подхватывал, как песню: