Карета остановилась на краткий отдых, и в серых ветвях с остатками желтых листьев застрекотали сороки. Недобрый знак, но еще и предупреждение о близости вооруженных людей. Кого предупреждает птица о нашем присутствии? Опустошив ночную вазу в отверстие в полу, я осторожно выскользнула из кареты и огляделась. Колеса были разбиты так, словно карета все время ехала по бездорожью. Сопровождающие перекликались, подбадривая друг друга, и вели приглушенные разговоры. В неверном свете их лица казались пепельными, губы мокрыми от спора. Они боятся? Но они же не могут бояться, они поклялись матушке. Они убивали язычников, англичан, а может, даже наших собратьев. И у них были друзья. Они никогда не были одиноки, как я.

— Движемся дальше, маленькая! — крикнул мне тот, кто меня испугал, и подмигнул, когда сквайр помог ему взобраться в седло.

Красивый рыцарь подсадил меня обратно в карету (хоп!), и я спряталась, как мышка, в складках меха. Я никогда раньше не покидала замок дольше, чем на несколько часов. И теперь меня трясло нервной дрожью, словно злые духи проскальзывали через мою кожу насквозь и обвивали мои пальцы.

Мы остановились на ночевку, и звуки ночи вылили добрый ковш страха на мою холодную кожу. Мужчины ели соленую рыбу, пили слабое пиво, внимательно и трезво рассматривая темноту за кострами. Я не понимала, к чему такие ограничения. Сегодня не пост, не Адвент, можно же было и не поститься. Позже, свернувшись клубочком в своей постели из меха, я дрожала от волчьего воя. Волки охотились на овец в дальних полях. От шороха камней под ногами воинов я чувствовала себя уязвимой, а вовсе не защищенной. Живот болел, рыдания жгли изнутри. Тяжелый запах звериных шкур душил меня, и я старалась не вдыхать глубоко. Я прижала к груди молитвенник и повторяла про себя молитвы Святой Деве, пока сон не сморил меня незадолго до рассвета.

Карета, видимо, двигалась уже давно, но разбудил меня звук собственного быстрого и ровного дыхания. Что-то изменилось в воздухе, который проникал сквозь занавески. От ледяного ветра у меня защипало в носу. Все тело болело от холода, шею и плечи свело, как только я попыталась подняться с постели. Я подобрала юбки, чтобы пробраться в другой конец кареты, карета дернулась, и я упала на колени.

В этот раз за занавесками оказались мрачные искореженные пальцы деревьев, тянущиеся к нам со всех сторон. Солдаты напряглись в седлах, на их лицах проступил пот. Все неотрывно вглядывались в зияющие между деревьев провалы. Никто не заметил, что я высунулась в окно посмотреть на переплетение древних ветвей над нашими головами. Стволы мне не нравились, они были голыми, и ветви на них погибали, сражаясь за возможность подняться к свету. Мертвый скрип стволов резко контрастировал с живой зеленью сосен. Сырая земля была усеяна гниющими листьями, которые цеплялись на подковы лошадей и приглушали звуки шагов. Сквайры то и дело проваливались по щиколотку в эти листья, а потом лихорадочно выдергивали ноги, словно боялись, что лес их откусит.

Я начала представлять себе ужасы, которые скрыты за этими деревьями. Грязные голые твари с черными глазами, вздутыми животами и загнутыми когтями. Это место казалось проклятым тишиной и тенями.

— Где мы? — осмелилась прошептать я.

Страшный солдат посмотрел на меня так, словно своим шепотом я нарушила клятву. А потом лес ответил бормотанием, которое становилось все громче, и порыв ветра ударил в нас, словно поднятый крылом дьявола.

Тогда я поняла, где мы оказались.

Мы были в сердце Пьемонта, в лесах отчаянья, где возлюбленные превращались в камень от проклятия ведьм, где незадачливые путники попадали в лабиринты и становились пищей чудовищ.

Воздух задрожал, когда мы снова въехали под плотный полог леса и очутились в полосе тьмы. Дорога сужалась, ухабов было все больше, и под колеса начали попадать корни деревьев, вырывающиеся из земли. Я упала на бок и ударилась плечом, когда карета дернулась и едва не перевернулась. Ужас колотился в груди, я не могла понять, зачем мы отправились так далеко на запад. В жуткий Пьемонт. Я так долго спала, что не могла заметить, как карета движется за солнцем. Господи Иисусе,молча взмолилась я. Прошу, пожалей меня. Не отдай меня Преисподней, спаси невинную душу.

Внезапно карета замедлила ход и остановилась. Я услышала шум лагеря, который начали готовить на ночь, и более тихие шорохи в кустах. Среди солдат разгорелся спор, кому идти за хворостом для костра. Они ругались так, словно приказ отправляться в лес значил бы верную смерть. Пугающий голос велел всем держаться рядом и не отходить далеко от лагеря. Приглядывать друг за другом. Потому что одну из лошадей нагрузили хворостом еще в предыдущем лагере.

Я завернулась в плащ и сжала молитвенник, решившись подобраться к дверце и выглянуть наружу. Ледяной воздух обжег щеки. Я не слышала ни птиц, ни жужжания насекомых. Только движения людей нарушали жуткий покой этого места. Ветки ломались под ногами солдат, как кости скелетов.

— Есть хочешь?

Тот, кто пугал меня, предложил свинину и кусок хлеба, но я покачала головой. Другие уже устроились у костров и снова ели соленую рыбу. Я хотела спросить, почему они постятся, несмотря на то что сейчас не пост. Не стоило так себя ограничивать. Но я могла ошибаться. Дни пролетали мимо меня, как осенние листья по ветру. Поэтому я решила почитать молитвенник в свете костра, не обращая внимания на жадные взгляды солдат, потягивающих разбавленное пиво.

Сумерки сменились ночью. Я заметила, что в ближайший просвет между деревьями видна поляна с густой травой, окруженная дубовой порослью. Даже самые густые тени бежали из нашего лагеря, испугавшись света костра. Я смотрела, как танцуют тени, как изменяется рисунок света. И вдруг с изумлением поняла, что солдаты собрались за моей спиной. В руках они несли факелы, глазированную вазу с водой, покрывала из беленого льна…

Я вздрогнула, увидев одержимость на их лицах.

— Что это?

— Твой отец в смертельной опасности, — сказал испугавший меня солдат. — Ты должна сделать для него одну вещь. Только так ты сможешь его спасти.

Насколько я знала, отец не был болен, но опасность грозила ему со всех сторон, от войны и дрязг между благородными.

— Представить не могу, что от меня потребуется, — сказала я. — Я же просто девушка. Как я могу помочь отцу, если не браком с хорошим человеком и не рождением наследника?

Его большие мозолистые руки ухватили меня за плечи и развернули к поляне. Удерживая на месте, он зашептал мне в ухо:

— Все просто. Тебе нужно сесть там, на поляне, и просидеть до рассвета.

— Нет! — закричала я, упираясь каблуками в сырую землю, пытаясь найти надежный корень и зацепиться за него. — Умоляю вас! Только не в лес!

Он толкал меня вперед, а я откидывалась назад, мотала головой, отчаянно повторяя:

—  Нет! Не надо, умоляю, нет!

Я разрыдалась, когда он подхватил меня на руки и понес на поляну. Я для него всего лишь тряпичная кукла. Я пыталась пинать его по лодыжкам, но попадала только по доспеху.

Мы вышли на поляну, и остальные солдаты затянули молитву, раскладывая белые покрывала на траве. В свете факелов они выложили три круга покрывал, с одной стороны поставили вазу с водой, с другой воткнули факел. Я вцепилась в руки своего мучителя, пытаясь сопротивляться.

— Мы будем следить за тобой, маленькая. Ничего с тобой не случится.

Слезы текли по щекам, и я запрокинула лицо к небу. Меня заставили сидеть в проклятом лесу. Одной. Что сказала бы моя семья?

— Но почему я должна здесь остаться?

— Это, — сказал он, разворачивая меня к вазе, — святая вода. А это, — он повернул меня к факелу, — сделано из дерева, которое привезли из Иерусалима. Большего я тебе сказать не могу.

Он усадил меня на покрывала, и я съежилась от ужаса, слушая, как отдаляются его шаги. Факел разбудил призрачные тени, и они начали свой жуткий танец на облетевших деревьях. Жуткие ветви окутывал дым. Я зарылась лицом в муфту, пытаясь скрыть в ней слезы и страх. Вытерла нос о ее теплый мех и достала молитвенник, открывая его дрожащими руками на моей любимой молитве. Я начала читать ее вслух.