Беременность сродни шизофрении. Ем, хожу, думаю (для себя) и вынуждена есть, ходить и думать за Полю. Я не люблю молоко, но выхлебываю каждый день по поллитра, мучаясь потом от изжоги. Не хочется вылезать на улицу, но ребенку нужен кислород. Да еще и разговариваю сама с собой, поглаживая живот.
Французская книга о генетике и мифах: мадам профессор эмбриологии размышляет, в какой момент в клетку проникает судьба. Быть может, случайность и есть поэзия необходимости?
Отваливаюсь от компьютера в восемь. Небольшая температура, тошнота.
Полулежа смотрю телевизор. Дискуссия по-шведски. Вопрос — и короткое, утвердительное, подтверждающее «угу». Им жаль тратить свое тепло, выдыхая «да-а-а». Это «угу» всасывает вопрос собеседника, затягивается им, словно пробуя на вкус. По-польски — голое, отталкивающее «tak» [79]. Тут же украшаемое жестом, гарниром из «конечно, разумеется». «Я согласен с тобой, договорились». По-шведски же: «Ты прав, но я эту правду стыдливо проглочу». Угу.
4 декабря
До возвращения на галеры — полчаса покоя: завтрак, третий канал, музыка. Ставлю новую пластинку, «Голоса дельфинов».
— Звуки дельфиньего дворика, — комментирует Петушок.
Спустя мгновение Поля, тоже в своем роде дельфинчик — обитающее в воде млекопитающее, — принимается быстро плавать, панически нырять. Все более судорожно. Испугалась посягнувшего на ее территорию конкурента? Я выключаю проигрыватель. Кто его знает, что она там слышит, чего не любит. Сквозь толщу околоплодных вод этот писк мог напугать ее или пощекотать. Человеческое ухо различает только посвистывания — а что еще записано на этой пластинке? Ультразвуки? Дантист не хотел пользоваться при мне ультразвуковой бормашиной — вредно для малышки.
После «терапевтического контакта с дельфинами» Поля не давала мне покоя, шныряла под ребрами, била по мочевому пузырю. Осторожненько, но по ее меркам — это вроде маршировки по желудку. Дельфиньи матери уводят своих непослушных детей на дно и там обзывают плохими ультразвуками. Я послала ей ультрамысль — зайка, успокойся, мамочка работает. Не помогло, живот немел до конца дня.
Я не в состоянии ничего делать. Уже неделю приходится отходить от компьютера и укладывать себя на кровать. Откладывать в сторону себя самое: голова работает, но нет сил шевелить пальцами.
В Польше забастовка медсестер. Что-то вроде восстания женщин или рабов. За месяц они зарабатывают столько, сколько их шведские коллеги за одно ночное дежурство. Моя мама работает тридцать пять лет, она старшая медсестра — два инфаркта и нищенская пенсия. Красные и черные горизонтальные полоски на сестринских шапочках этих голодающих девушек символизируют уровень их жизни. За чертой, за пределами нормы. По вине своего призвания.
Брачные объявления в местной газете. Мужчины красивы и хорошо обеспечены. Женщины — интересны, стройны и образованны (особенно русские), кроме одной: средних лет, ищет лысого энергичного толстяка. О себе пишет, что особой красотой не отличается, несколько примитивна.
Заглянула в зеркало: не «посмотрелась» — в ванной оно слишком маленькое, — а именно заглянула, чтобы увидеть живот. Мне стало не по себе: вот мое лицо, обычное, а внизу обрезанная зеркалом вторая, выпуклая половинка. Словно приставленная из иллюстрации к газетной статье — фотография какой-нибудь модели или актрисы, позирующей в обнаженном виде, с материнским животом. Когда-то я прикладывала подушку, выгибалась, примеряя перед зеркалом воображаемую беременность, — все мы в это играем. Теперь мне по-настоящему неловко: неужели это я, худышка, становящаяся матерью? Уже не маскарад, а серьезная округлая вещь, катящаяся своим чередом, оставляя меня далеко позади. Именно так это и выглядит: впереди живот, а за ним я — пытаюсь поспеть со своими чувствами, планами на будущее.
5 декабря
Я ни в чем не уверена — на что мы будем жить, где… Все висит на телефонном проводе. Нам никак не удается договориться. Каждый тянет в свою сторону: я — к мифической Польше, Петр — к тоскливой Швеции.
— Конечно, я в любой момент приду на твои похороны, только позови, — злюсь я на Петушка. — Останусь здесь и буду любоваться на твои синяки под глазами после ночных дежурств.
Пьяный от усталости, ты просыпаешься после обеда, уже в темноте, и догораешь до вечера, до работы.
Мы повторяем одни и те же аргументы, правда, уже без агрессии, но и без надежды. Миримся (но не друг с другом, между нами стоит тишина), стараясь имитировать собственные слова и жесты до ссоры. Упражнения на нормальные отношения, болезненные, словно тебе вправляют вывихнутую руку.
* * *
Удобная поза на сегодняшний день: руки опущены, спина сгорблена от усталости. Ноги поджаты, чтобы не напрягались мышцы живота. Ходьба: выпятив зад, слегка присев, перенося вес назад и вбок — ну вылитая обезьянья праматерь Ева.
А что, если купить квартиру в деревянном доме, в Лодзи, на Спорной? Удобств нет, центрального отопления нет, готовить придется на печке, по воду ходить во двор… зато детские воспоминания, ощущение защищенности.
6 декабря
«Городку» конец. По мнению телевидения, он «слишком приближен к жизни, слишком реалистичен. Необходим эскапизм». С точки зрения философии, «эскапизм» пованивает мертвечиной, скукой, утопией. На жаргоне телевизионщиков это звучит как комплимент: эскапизм — soap opera [80], бразильский сериал; никакой изюминки — идеал, с точки зрения Рейтинга, современного медиа-бога. Тем не менее это подходящий момент для завершения работы. Не придется никого убивать (Звезду) — расстанемся со съемочной группой, не взяв на душу смертельного греха. Меланхолическое прощание и… должность для Петра: не пойдет ли он на место редактора (продюсера) по сценариям. Приличная зарплата, можно начинать прямо сейчас… или с мая, по нашему желанию — студия готова подождать. Я держу Петушка за руку. Он думает. Я, должно быть, выдавливаю из него ответ, тяну за рукав. Он колеблется, наконец произносит: — Да.
Мы возвращаемся!!! Если мечты сбываются, то в благодарность за доверие!
Петушок в шоке. Он договорился о встрече, будет подписывать контракт со студией. Квартиры нет, в середине апреля появится Поля — безумие. Здесь мы бросаем удобный угол, лес, хорошую бесплатную медицину. Безответственность. Мы со своей безответственностью справимся (я справлюсь, Петушок-то — уже начинает трусить и отступать — может, позже… Это «может» — море, отделяющее нас от Польши).
Паспорт для Поли. Сколько времени займет его оформление?
— Двухнедельным беби паспорта не выдают, — упирается Петр. — В этом возрасте все выглядят одинаково. Пожалуйста, могу тебе сделать фотографию хоть сию секунду: берем крупный оранжевый помидор, приклеиваем голубые глазки и кладем на подушку.
Паспорта наверняка бывают, иначе чужих детей вывозили бы оптом.
Вечером звонит из Лондона Марыся. Она провела неделю в Штатах, одна, без детей и супруга — как в незамужние времена. Голос кажется Петушку подозрительным — травка? Да нет, Марыся не курит, она под естественным кайфом радости бытия.
— Проблемы? Тошнота? — У Марыси есть рецепт на любое недомогание. — Съешь кусочек хлеба. Судороги? Подкладывай под ноги серое мыло.
— Марыся, ну что ты такое выдумываешь?
— Мне французские акушерки говорили, в католической больнице. От судорог в ногах лучше всего помогает savon de Marseille [81], обычное серое мыло.