Полностью осознавая всю тяжесть положения, шестидесятивосьмилетний Галилей составил завещание и написал длинное горестное письмо своему другу Элиа Диодати в Париж, прежде чем покинуть Арчетри. В этом письме, датированном 15 января 1633 г., он, в частности сообщал:
«Я сейчас отправляюсь в Рим, куда меня вызывает Святая Инквизиция, уже запретившая обращение “Диалогов”. Я слышал от хорошо информированных сторон, что отцы-иезуиты настаивают на том, что моя книга является более отвратительной и оскорбительной для Церкви, чем писания Лютера и Кальвина. И это несмотря на то, что в хлопотах о разрешении на издание я ездил в Рим лично и предоставил рукопись главе Святейшего Дворца, который тщательно ознакомился с ней, внес изменения, дополнения и исключил некоторые фрагменты, после чего разрешение на публикацию, по его распоряжению было выдано также и во Флоренции. Здешний цензор не найдя ничего, нуждающегося в изменениях, показал насколько внимательно он читал текст, выразив общее одобрение, но заменив одни слова другими, например: в некоторых местах “Вселенную” на “Природу”, качество” на “свойство”, “высший дух” на “Божественный дух”, и принес свои извинения сейчас, сказав, что предвидел, сколько бедствий и горьких преследований мне предстоит, как сие теперь и происходит».
Суд над Галилеем. Картина неизвестного художника Бриджменская искусствоведческая библиотек
Часть 4 На попечении Тосканского посольства. Вилла Медичи, Рим
XXI «В каком беспокойстве я живу, ожидая вестей от Вас»1
Вопреки многочисленным легендам, был только один суд над Галилеем, хотя даже эксперты и энциклопедии зачастую утверждают, что судов было два, ошибочно считая столкновение с кардиналом Беллармино в 1616 г. предварительным судом, который закономерным образом привел ко второму, более серьезному разбирательству 1633 г., в ходе которого Галилея вынудили встать на колени перед инквизиторами, держали в тюрьме или даже, как иногда пишут, в цепях.
Однако в действительности был только один суд над Галилеем, хотя порой кажется, что их была целая тысяча - подавление науки религией, противостояние личности властям, столкновение между революционным и консервативным подходами, конфликт между новыми радикальными открытиями и древними представлениями, борьба с косностью и нетерпимостью за свободу мысли и свободу слова. И никакой другой процесс в анналах истории канонического или гражданского права не обрел с годами стольких толкований и последствий, не породил большего количества догадок и сожалений.
Вся официальная переписка, приведенная в данной главе, Цитируется по изданию: Finocchiaro . The Galileo Affair .
Путаницу в отношении того, был ли один суд или два и когда именно, породила трудная для понимания природа самого суда. Галилея судили только однажды, весной 1633 г., но по меньшей мере половина свидетельств и большинство показаний, привлеченных в ходе заседаний, относятся к событиям 1616 г.
Что касается отчетов о суде, которые сохранились благодаря тщательным записям, здесь в первую очередь бросается в глаза отчуждение, существующее между обвинителем и обвиняемым на уровне выбора языка: в протоколах речи прокурора записаны по-латыни и в третьем лице, так что вопросы приобретают на бумаге некий квазиисторический оттенок («Посредством какого способа и как давно прибыл он в Рим?»), в то время как ответы обвиняемого выглядят кроткими и простыми, поскольку написаны в первом лице и по-итальянски («Я прибыл в Рим в первое воскресенье Поста, в экипаже»). Таким образом, хотя все допросы помечены буквами «В» и «О», две части этих документов никак не согласуются между собой по форме. И текст этой драмы постоянно вызывает у читателя недоумение, представляя обоих участников действия так, словно они противостоят друг другу, причем в то же время каждый из них двигается в своем потоке сознания.
После того как 20 января 1633 г. Галилей выехал из Арчетри в Рим, он путешествовал около двух недель, затем еще две недели вынужден был провести в карантине возле Аквапенденте - в неудобной квартире, где питался лишь хлебом, яйцами и вином, - так что в Вечный город ученый прибыл вечером в воскресенье, 13 февраля.
Урбан мог немедленно отправить его в тюрьму, но вместо этого, в знак уважения к великому герцогу Фердинандо и принимая во внимание слабое здоровье Галилея, папа позволил ему остановиться в Тосканском посольстве, по соседству с церковью Тринита-дель-Монте, там же, где он располагался с комфортом и во время предыдущих визитов. Хозяева дома, Франческо и Катерина Никколини, приветствовали Галилея как дорогого гостя и попытались смягчить суровость обстоятельств вынужденной встречи теплотой и гостеприимством.
Посол Никколини был сразу вовлечен в прелюдию к текущим неприятностям Галилея, представив поручительство за него отцу Риккарди, кардиналу Франческо Барберини и при определенных обстоятельствах папе Урбану, достигшему пика дурного настроения. Послу удалось разузнать достаточно много, учитывая, как он сообщал в письме своим повелителям в Тоскану, что «мы имеем дело с Конгрегацией Инквизиции, которая действует втайне и ни один из членов которой рта не открывает, поскольку цензура их весьма сильна». Теперь, когда Галилей у него в доме ожидал решения своей участи и его судьба была известна лишь Господу, Никколини продолжал посещать различных кардиналов, пытаясь помочь старому другу любым возможным способом. Галилей не участвовал в этих визитах, он оставался в посольстве, в соответствии с указом кардинала Барберини - изолировать себя для собственного же блага. Единственным, кто посещал тогда Галилея, был некий монсеньор Лодовико Серристори, консультант Святой Инквизиции.
«Последний приходил уже дважды, - докладывал Никколини в конце первой недели пребывания Галилея в его резиденции, - причем оба раза заявлял, что действует от своего собственного имени и просто хочет нанести визит; но всегда упоминал при этом суд и обсуждал различные детали, так что, я полагаю, можно быть уверенными, что он послан, чтобы послушать, что скажет синьор Галилей, каковы его установки и как он защищается, чтобы они там могли решить, что делать и как действовать дальше. Эти визиты, кажется, немного успокоили доброго старика, ободрив его и создав впечатление, что сей человек заинтересован в его деле и в том, какое решение следует принять. Тем не менее иногда эти преследования кажутся ему весьма странными».
Никколини, чьи остроумные и весьма подробные письма секретарю Тосканы, которые он писал на протяжении двух месяцев, дают детальную картину судебных слушаний, рассказывал своему гостю все, что знал. Из наполненных зловещими документами папок Святой Инквизиции становится ясно, что кое-кто стремился уничтожить Галилея. Во время его визита в Рим с декабря 1615 г. по июнь 1616 г. - задолго до того, как Фердинандо стал великим герцогом, а Никколини - послом, и даже прежде, чем начался понтификат Урбана - появляется первый документ, связанный с этим делом.
Никколини объясняет, что старые записи из досье Галилея в Инквизиции показывают, что ученого официально предупредили: он не должен обсуждать идеи Коперника - нигде и никаким образом. Соответственно, когда Галилей в 1624 г. пришел к Урбану и обратился к нему с вопросом, можно ли рассматривать в новой книге учение Коперника как гипотетическое, он автоматически нарушил этим установленные правила. Что еще хуже, теперь получалось, что он преднамеренно обманывал доверие Урбана, не проявив порядочности и не указав ему на существование такого предупреждения и запрета. Ничего удивительного, что папа был в ярости.
Рим в 1596 г.
Фольгеровская Шекспировская библиотека, Вашингтон
Галилей прекрасно понимал, что старые записи, о которых говорил Никколини, были предупреждением кардинала Беллармино, оказавшего ему очевидную милость до вынесения официального указа о запрете на учение Коперника. Но то давнее предупреждение кардинала вовсе не носило столь сурового характера, который оно, по сведениям Никколини, обретало теперь в новой интерпретации. Оно оставляло ученому свободу действий для гипотетических рассуждений. Свобода дискуссии на гипотетическую тему - вот и все, о чем просил Галилей Урбана, и все, что он совершил. Поэтому ученый был уверен, что недоразумение бы наверняка разъяснилось, если бы только его выслушали.