Литмир - Электронная Библиотека

В деле науки и просвещения русские не подвинулись ни на шаг. В школах, какие у них были, учили только читать и писать, не говорим о греческом училище в Москве, которое открылось было под конец жизни патриарха Филарета и не оставило по себе никаких следов, ни об Андреевском училищном монастыре в Москве, едва начавшем свои действия. И невежество, самое полное невежество, а с ним и всякого рода суеверия по-прежнему господствовали в Московском государстве не только между мирянами, но и среди духовенства, не только в простом народе, но и в высших слоях общества. В 1625 г. верхотурские воеводы писали к государю, что в Верхотурье прибыл из Москвы протопоп Иаков, служивший у прежнего архиепископа Тобольского Киприана, и что у прибывшего при осмотре его имущества они нашли "в коробье траву багрову, да три корени, да камок перхчевать бел", а потому спрашивали, как им поступить. И царь дал им приказ, чтобы они выслали протопопа и коробью "с воровским кореньем" в Москву с приставом и чтобы пристав представил их здесь в Приказ Казанского дворца царскому боярину и дьякам. В 1648 г. архимандрит нижегородского Печерского монастыря и вся братия извещали государя, что их церковный дьячок Семейка Григорьев держит у себя какие-то "недобрые, ересные" книги, или тетради, которые будто бы поднял на дороге, и прислали к царю самого Семейку с тетрадями. Царь нашел, что тетради те "гадалныя, имянуются Рафли", и велел тетради сжечь, а дьячка возвратить в тот же монастырь под начало, заковать в ножные железа, держать целый год на черных монастырских службах и не давать несчастному святого причастья. В 1632 г. псковские воеводы донесли царю, что, по словам лазутчиков, в литовских городах "баба-ведунья наговаривает на хмель, который из Литвы возят в наши города, чтоб тем хмелем в наших городех на люди навесть моровое поветрие". Царь приказал воеводам объявить в Пскове и по всем слободам и селам, чтобы никто под страхом смертной казни у литовских людей хмелю не покупал, а если кто купит и будет обличен, такого казнить смертию без пощады. В 1647 г. по указу государеву сослан был в Кирилло-Белозерский монастырь под крепкое начало крестьянин Мишка Иванов за какое-то "чародейство и за наговор". А в следующем году началось гонение против табака и издан был царский указ, чтобы везде у торговцев отобрать табак и сжечь и чтобы впредь нигде его не сеять и не продавать, тех же, кто станет продавать, "бить по торгам кнутом нещадно".

Вместе с невежеством и суевериями господствовали в русском народе и прежние грубые пороки. "Порок пьянства, - свидетельствует Олеарий, распространен в русском народе одинаково во всех состояниях, между духовными и светскими, высшими и низшими сословиями, между мужчинами и женщинами, старыми и малыми, до такой степени, что если видишь на улицах там и сям пьяных, валяющихся в грязи, то не обращаешь на них и внимания как на явление самое обычное… И знатные бояре, даже царские великие послы… тоже не знают никакой меры в употреблении предлагаемых им крепких напитков и льют их в себя, как воду, так что совершенно теряют человеческий смысл, а иногда и до смерти опиваются… В бытность нашу в Москве там везде находились открытые питейные домы; при таком удобстве простой народ все, что зарабатывал, приносил в кабак и так долго засиживался там, что, пропивши заработок, снимал с себя платье, даже рубашку, и оставлял ее продавцу за водку". Такими же резкими чертами изображает Олеарий распутство русских во всех его видах, даже содомство, их сквернословие, вероломство, разбои и убийства. "Не проходит ночи, - говорит он, - чтобы наутро не найдено было на улицах Москвы несколько мертвых тел. Такие убийства часто совершаются в большие праздники, особенно на масленой неделе, когда русские целые дни пьянствуют до безумия. В бытность нашу в Москве в течение 11 дней ноября было поднято 15 человек убитых, как оказалось по счету в земском дворе". Против всех этих пороков правительство принимало весьма строгие меры, например за блудное дело патриарх Филарет Никитич однажды сослал в монастырь боярского сына, в другой раз - стольника под крепкое начало и велел держать их там в оковах на хлебне и употреблять на всякую черную монастырскую работу. Но никакие меры не могли остановить зла. Самые забавы и развлечения у русских оставались прежние и отзывались то суевериями язычества, то безнравственностию. Так смотрело на них и правительство и старалось их преследовать. Царь Михаил Федорович в мае 1627 г. приказал биричу кричать на всех площадях и улицах Москвы, чтобы впредь за Старое Ваганьково (где происходили народные игрища) никакие люди "не сходились на безделицу", а кто будет ходить, тех приказал бить кнутом на торжищах. К концу того же года патриарх Филарет Никитич также велел биричу кричать по рядам и по улицам, чтобы "с кобылками не ходили, и на игрища не сходились, и тем смуты православным не было, и коледы, и овсеня, и плуги не кликали", а ослушникам угрожал опалою от государя и своим запрещением. Патриарх Иоасаф в своей грамоте 1636 г. сильно вооружался против того, что в праздничные дни христиане ходили по улицам и бесчинствовали, "вместо духовнаго торжества восприимше игры и кощуны бесовския, повелевающе медведчиком и скомрахом на торжищах и на распутиях сатанинския игры творити, и в бубны бити, и в сурны ревети, и руками плескати, и плясати, и иная неподобная деяти" и что многие люди, не только молодые, но и старые, вели в те же дни кулачные бои великие, даже до смертоубийства, так что многие в тех играх без покаяния пропадали. Самое же подробное перечисление тогдашних народных суеверий и суеверных, а отчасти и безнравственных игр и обычаев находится в грамотах царя Алексея Михайловича к воеводам в Белгород и другие украйные и замосковные города, также и в сибирские (1648); царь строго повелевал запрещать те игры и обычаи, а всякого, кто не станет слушаться, бить батогами.

Не много находилось людей даже в среде духовенства, которые любили заниматься чтением книг и обогащали свой ум познаниями, а еще менее таких, которые и сами решались писать сочинения. И потому наша духовная литература в рассматриваемое нами время представляется крайне скудною. Мы уже упоминали о поучении патриарха Иосифа к духовенству, тогда же напечатанном; о службе, составленной Сарским митрополитом Киприаном в честь ризы Господней и также напечатанной; о двух напечатанных тогда Катехизисах, большом и малом, которые оба принесены в Москву из Западной России, и о двух напечатанных сборниках догматического и полемического содержания, "Книге Кирилловой" и "Книге о вере", составленных преимущественно из сочинений западнорусского же происхождения. Теперь можем указать еще немногое. Вопрос о прилоге "и огнем" в известной молитве на Богоявление, решенный Собором еще в начале патриаршествования Филарета Никитича, не переставал волновать умы и впоследствии. По крайней мере митрополит Новгородский Аффоний счел нужным написать в 1639 г. "поспешением" самого патриарха Иоасафа небольшое сочинение "О духовной силе и о благодати, невидимо подаваемой свыше действием Св. Духа в крещении и в день Пятидесятный". Здесь автор старался оправдать и защитить решение Московского Собора и Восточных патриархов об исключении из молитвы слова "и огнем". Другой вопрос, также решенный патриархом Филаретом на Соборе, о недействительности обливательного крещения и о небходимости крещения чрез троекратное погружение для всех христиан инославных, обращающихся к православию, вновь был возбужден, как мы видели, и подвергся подробнейшему обсуждению во время споров русского духовенства с датским королевичем Вольдемаром и его пастором, и тогда ключарь Иван Наседка по приказанию царскому собрал вместе и изложил в письмени "Возражения", какие он и его товарищи делали против обливательного крещения. Открытие мощей новоявленных угодников Божиих и установление в честь их праздников подавало повод к составлению или обнародованию житий их и сказаний об них. Так явились: а) житие преподобного Макария Унженского, Желтоводского, прославленного в 1619 г., известное в двух редакциях, краткой и обширной; б) житие преподобного Кирилла Новоезерского, которое еще в 1648 г., пред открытием мощей его, было представлено братиею Новоезерского монастыря боярину Морозову, и в) житие благоверной княгини Анны Кашинской вместе с повестию об обретении мощей ее в 1649 г. Другие писали жития или сказания и повести о подвижниках благочестия, местно чтившихся. По благословению Новгородского митрополита Макария (1619 - 1626) написано житие преподобного Артемия Веркольского одним жителем Верколы. По благословению Вологодского архиепископа Варлаама (1626 - 1645) - житие преподобного Галактиона Вологодского одним из иноков местной обители. Неизвестный инок Соловецкого монастыря написал житие преподобного Германа Соловецкого вскоре по обретении мощей его в 1627 г. Другой инок того же монастыря, Сергий, впоследствии ипатьевский архимандрит, бывший очевидцем перенесения мощей Иоанна и Логтина Яренгских в 1638 г., составил сказание об них. Вскоре после 1626 г. составлена повесть об открытии мощей преподобного Адриана Пошехонского и о чудесах, затем последовавших, бывшим очевидцем этих чудес. Около 1644 г. написано житие преподобных Адриана и Ферапонта Монзенских; в 1647 г. - краткое житие московского юродивого Иоанна Большого Колпака "рукою многогрешного простого монаха, а не ермонаха"; в 1649 г. - житие преподобного Тихона Лухомского и в том же году записаны очевидцем 25 чудес преподобного Герасима Вологодского. Вообще жития святых, как и прежде, были самым любимым литературным занятием для наших книжников. Некоторые из них если не составляли сами новых житий, то старались собирать прежние жития в сборники. Один из таких сборников составлен по поручению архимандрита Троице-Сергиева монастыря Дионисия монахом Германом Тулуповым из Старицы в 1627 - 1632 гг.; другой - священником посадской церкви того же монастыря Иоанном Милютиным и его сыновьями в 1646 - 1654 гг. Оба сборника представляют собою Чети-Минеи вроде Макарьевских, содержат немало новых житий, написанных после митрополита Макария, и отличаются от его Чети-Миней еще тем, что излагают почти исключительно одни жития и другие статьи исторического содержания.

103
{"b":"152290","o":1}