Боже, что тут началось! Он кидался на стены, бился головой о дверной косяк, рвал на себе волосы – и почти все вырвал. Лысый, сгорбленный, внезапно ссутулившийся, он подполз к моему креслу и замахнулся кулаком. Я резво соскочила со своего мимолетного пьедестала и убежала в угол, где стоял австрийский рояль.

Господин о плюхнулся в кресло сам и вступил в жестокую рукопашную со своим крупным зверем. Это длилось, кажется, часа три, поскольку обескураженный орган сначала не хотел вставать, а потом не хотел кончать.

За окошком давно стемнело. Я надела на себя что нашла, а именно тот прозрачный балахон, и тихо поигрывала на рояле в углу. Старик был жутко расстроенный, однако держался с благородством. Мы с ним нашли почти полторы октавы, в которых не западали клавиши, а тоны и полутоны находились в относительном равновесии, – и даже сыграли вальс Шопена. Правда, пришлось перетранспонировать пьесу в другую тональность, но и то было дело, пока господин о мучался в кресле.

Когда желанное семяизвержение наконец удалось, я вернулась к креслу, посмотрела на то, что осталось от господина о, и с сочувствием сказала, что ему пора менять методологию.

- Нет, ты только скажи: куда ты их всех подевала? – измученно выговорил о.

- Знаете, милейший, по-моему, вы очень удачно загримировались под мужчину. На самом деле вы – женщина, я полагаю. Причем глупая.

- Я не женщина! – взвизгнул о. – Я настоящий мужчина! И я вас всех, блядей, насквозь вижу! – Он попытался вскочить, но это было преждевременно. Не вышло.

- Тогда я чего-то не понимаю. С чего вы взяли, что женщина хранит мужчин т а м? – Клянусь, я искренне спросила.

Он опять взвился, закричал, облысел еще больше и схватился за сердце.

- А где же еще?!! Больше негде!!! Больше у вас всех ничего нету! Нету! Нету!!! – на губах показалась пена.

- Всякому свойственны заблуждения, – примирительно сказала я.

- Это не заблуждение! – захрипел о. – Я на это жизнь положил! Я всегда это умел! О, мой грим… – зарыдал он, сполз на пол и свернулся на паркете клубочком.

...Через три дня на большой сцене нашего театра состоялась гражданская панихида по случаю скоропостижной кончины превосходного театрального художника, великого мастера грима и костюма, тонкого знатока человеческой души и женских повадок, несравненного мыслителя и изобретателя передовой технологии в области телепсихосценографомимоневтики господина о. На лучшем кладбище города он был захоронен с большими почестями, а на поминках мы пили разные крепкие напитки, смешивая их с молоком, струившимся из необъятных грудей шестого героя, которого не успел разгримировать покойный.

Спектакль-импровизацию сняли с репертуара, все пошли в отпуск, а потом решили инсценировать “Робинзона Крузо”. Не знаю – чем именно это произведение возбудило нашего режиссёра. Но он ведь шебутной, сами уже знаете.

Да, забыла сказать про других. Тот, у которого выросли белые крылья и рога с копытами, очень скоро пооблез и потерял свою черно-белую нелепость. Его отправили на курорт, и он вернулся окончательно выздоровевшим, загорелым.

Костюмы остальных сами рассыпались в течение двух-трех недель. Только вот шестой регулярно, как заведенный, всё рожает и рожает малюток, а мы ведрами пьем его парное молоко.

- Неплохо. Вы уже исправляетесь, – одобрительно сказал Ли ночной попутчик. – Даже меня

проняло.

- Я рада. Что будем делать дальше? – спросила Ли, улыбаясь.

- Продолжим алфавит, поскольку у меня тут совсем мало осталось, надо уравновесить.

- Да и у меня немного. Впрочем – ладно. Вперед. Я чувствую, что развязка приведет нас к неким приятным неожиданностям. Я продолжу…

- Минуточку, к нам стучатся! – ночной попутчик обернулся к двери, она распахнулась и влетел запыхавшийся Габриэль.

- Мне показалось, что меня звали, – сообщил он, присаживаясь.

- Нет, – сказал ночной попутчик, – она, кажется, сама справляется.

- Но ей уже приготовили хорошее место! – возмутился Габриэль и гневно посмотрел на ночного попутчика.

- Пошел вон, щенок! – сказал мистер Фер и выстрелил Габриэля из троллейбуса. Ангел улетел, шумно хлюпая крыльями.

- Он не вернется? – спросила Ли.

- Это зависит от вас. Вернемся лучше к нашей теме…

Алфавит: П

Просто добрый человек. Годится?

Поехали.

Представьте себе раннюю московскую весну последней четверти двадцатого века: настроение есть, а весны нет. Не может никак прийти. Климатические метаморфозы. Автобус. Женщина сидит на переднем сиденье слева и внимательно смотрит в окно. Обычная утренняя поездка на любимую работу. За спиной, всё удаляясь, хорошая квартира с первым мужем (см. стр. 123), Д, налаженный быт. Впереди рабочий день в присутствии влюбленного начальника. Ей двадцать три года, скоро будет двадцать четыре, это ее год, всё должно получаться – и получается. Рядом сел человек.

Пять минут он молчит, глядя только вперед. Потом улыбается и говорит:

- Доброе утро!

- Здравствуйте, – отвечает она и тоже улыбается, глядя только вперед. – У вас принято знакомиться в автобусах?

- Нет, не принято. Я увидел выражение вашего лица и захотел заговорить с вами. Просто так. Но для этого сначала надо сделать вид, что собираешься познакомиться в транспорте. Вы явно не любите этого, но встретились мне именно в автобусе, и что же делать?..

- Да уж. Ничего не поделаешь. Так вот: доброе утро, меня зовут Ли.

- Отлично, а меня П.

- Редкое имя. Первый раз такое слышу.

- Ничего страшного. Вы едете до метро? – спрашивает П.

- Да.

- А потом? – он наконец повернул к женщине голову. Хорошая голова, красивая; хоть и усатая, но без вульгарности. Смуглая кожа, голубые глаза, решительные черные брови. Короткая стрижка. Брюнет с легкой проседью. Очень симпатичный мужчина.

- Потом на работу. Близ Садового Кольца я проведу весь день до самого позднего вечера.

- А потом? – спрашивает П.

- А потом сяду в метро, потом в этот же автобус и вернусь домой, где на кухне, на диване, удобно лежит мой муж.

- Простите, инвалид?

- Нет, безработный.

- Вы содержите семью?

- Немного. Его родители вносят деньги на пропитание сына.

- Вам трудно живется?

- Сейчас не трудно. Раньше бывало всякое, трудное детство, небеспроблемная юность, еще кое-что, всего по чуть-чуть, знаете, понабралось… Но сейчас все нормально. Жить можно. Живу.

- Кто ваш муж?

- Мужчина.

- Извините… – смутился мужчина.

- Скоро моя остановка, – сказала женщина.

- И моя. Она вообще-то конечная.

- Ну спасибо за внимание, очень было приятно… – стала говорить женщина, вставая.

- Пожалуйста. Пойдемте в метро. Нам пока по пути.

И они пошли к метро, болтая, как старые приятели, не опасающиеся выболтать заветные тайны, поскольку никаких тайн между старыми приятелями уже нету.

В метро говорить трудно, поезда шумят. Пришлось еще немного покататься на общественном наземном транспорте вместе, да им и по дороге. Он вышел с нею на ее остановке, довел до подъезда её любимой конторы, сказал номер своего телефона и откланялся.

Она пошла трудиться на благо отечественной культуры и время от времени вспоминала его добрые глаза и невульгарные усы.

Дома она сказала мужу, что познакомилась в автобусе с хорошим человеком, на что муж заметил:

- У хороших людей тоже есть х…й.

- Наверное, – ответила мужу жена и стала готовить ужин, пока муж читал новую книгу и с чувством разглагольствовал о достоинствах её художественного оформления.

Прошло два месяца. У неё вышли крупные неприятности на работе, имевшие плоское, вульгарное внешнее решение. Удалось справиться. Она пришла домой совсем больная. Ее рвало на нервной почве впервые в жизни, потому что сегодня она чуть не лишилась своей любимой работы на ниве отечественной культуры.

На кухне сидел муж, пил водку с другом, внезапно посетившим Москву.