Мужчины остановились, поскольку такса обернулась к ним и недовольно тявкнула. Мальчик стоял посреди бульвара и рыдал, размазывая пыль со слезами по щекам.

- Не плачь, – посоветовал Гедат, наклонившись к мальчику. – Она сама вернется.

- Да, не надо так расстраиваться, – подхватил Парадис, – у меня, например, подруга внезапно куда-то уехала, но я же не плачу. Вот смотри, – и Парадис показал мальчику свое веселое лицо справа и слева.

Ли отметила “куда-то уехавшую” подругу. Интересно. Не поверил в “заболевшую сестру”?

- А-а-а, – пуще прежнего загоревал мальчик, – я просто Грету очень люблю-у-у…

- Грета вернется, говорю тебе точно, – уверенно кивнул Гедат.

- Грета – вот она, – мальчик еще раз дернул поводок. Грета подпрыгнула, неуклюже поднялась на задние лапки и преданно заглянула в заплаканные глаза маленького хозяина.

- Ах, это Грета и есть, – чуть обескураженно сказал Парадис. – Очень красивая собачка. И тебя любит, это же видно.

- Я устал от собачьей любви, – вдруг сказал мальчик, всхлипнул последний раз и успокоился. – Я уже три раза пытался спросить у той, – он кивнул в сторону улетевших бантиков, – как ее зовут. И всего-то навсего. А она хохочет, как ненормальная, и убегает. Ей бабушка разрешает, во-о-н там сидит на лавочке…

Мужчины, не сразу опомнившиеся от такого поворота, дружно взглянули в сторону бабушки. Под вековым дубом сидел типичный старорежимный божий одуванчик в благородных седых буклях, с подкрашенными губами в складочках, при маникюре, в лодочках на низком каблучке. По возрасту. Элегантное шерстяное платье цвета мокрого асфальта завершалось умеренно-кружевным воротником. Бабушка вышивала крестиком. Золотисто-соломенная окружность настоящих деревянных пялец смиренно поблескивала в несокрушимо спокойных пятнистых руках.

- А ты не пытался, – развеселился Гедат, – у бабушки спросить, как зовут ее внучку. Может, оно даже солиднее получилось бы.

- Нет, не пытался. Если у такой бабушки спросить имя внучки, то надо будет непременно жениться, – сокрушенно разъяснил мужчинам черноголовый мальчик.

Парадис и Гедат еле сдержались, чтобы не расхохотаться, тем более что в словах ребенка содержалось несомненное зерно смысла.

- А ты пока хочешь побыть свободным, правильно? – как только мог серьезно спросил Парадис.

- Как вам сказать… – задумался мальчик. – Я уже несвободен, поскольку очень люблю Грету. Я бы хотел, чтобы Грета и… та девочка… подружились. Чтобы в доме был покой. А Грета ревнует. Значит, девочка должна что-то сделать, чтоб Грета не ревновала. А она убегает, хотя я знаю, что и она меня любит…

- Грета? – одновременно спросили мужчины.

- Нет, девочка с рыжими косичками. Грета – понятно, любит.

- Почему ты так думаешь? – спросил Гедат.

- Она сама подошла месяц назад к нам, еще холодно было, Грета гуляла в курточке, так вот, подошла девочка и погладила Грету. А потом говорит: “Кто сшил собачке пальто?” Я сказал: “Моя бабушка”. А девочка вдруг отбежала от нас и кричит: “У меня тоже бабушка есть!” И ускакала. С тех пор и мучает нас с Гретой.

Счастливая Грета, временно избавившаяся от соперницы, юлила под ногами, временами оглядывая окрестность. Стерегла свою любовь.

- Мне кажется, – сказал Парадис, – что ты с ними в конце концов разберешься.

- Да, конечно, – подхватил Гедат, – я уверен.

- А что для этого нужно в первую очередь? – доверчиво спросил мальчик.

Пока Парадис выдумывал сентенцию, Гедат хитро улыбнулся и посоветовал:

- А ты подойди к ее бабушке и попроси постеречь Грету. Вручи поводок и беги, пока она будет приходить в себя. С Гретой ничего не случится, сто процентов. Эта бабушка понимает, что такое дорогостоящее имущество…

Мальчик подумал-подумал и засмеялся. Слезы бесследно высохли.

- Спасибо, – трогательно сказал он.

- Счастливо! Удачи тебе, – сказали мужчины и пошли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот.

- Какая прелесть этот начинающий любовник, – сказал Парадис в задумчивости.

- Вы разглядели девочку? – спросил Гедат по просьбе Ли.

- Нет, – ответил Парадис. – Когда бантики улетели, я вспомнил о вашей кузине и немного отвлекся. А вы?

- А я успел. Окончательная стерва, – определил Гедат в стиле Ли.

- Может быть, может быть. Впрочем, это и ясно, – согласился Парадис.

Вечернее солнце прыгало с ветки на ветку, очень по-московски подчеркивая крыши и под крышами. Пахло свежестью чуть влажной городской пыли. Подмигивали золотом купола. Впрочем, что можно рассказать о весенней Москве! Москвичи и так всё знают, немосквичи или не поймут, или уже читали у классиков. Просто поверьте, что было чудесно. Весь километр стремительного спуска по Тверскому бульвару внезапные знакомцы прошли упругими веселыми походками, радуясь удобной дорожке, удобной обуви, удобному спутнику, невесомой легкости мгновенно сложившейся беседы, – всему, что можно записать в реестр “запоминающихся дней и деталей”. Гедат не подумал даже спросить – куда идем. По первому решению, к друзьям Парадиса, к которым тот должен был идти с Ли. Но идет с ее кузеном. Так получилось. Бывает.

Парадис тоже не чувствовал никакого напряжения. Брат Ли оказался весьма располагающим собеседником, с цепкими глазами, напоминавшими внимательный карий взгляд Ли. Но если у ее внимательнейших глаз бывали критики, походя называвшие ее глаза холодными, то пушистые очи Гедата, решенные в мужском фасоне, медленно и очень заметно переходившие с предмета на предмет, – они были бы бесспорны в любой обстановке, под любую критику. Но Гедат, как показалось Парадису, не выступал прилюдно – в отличие от кузины.

- Мы пришли, – сказал Парадис, и они остановились перед огромной двустворчатой дверью со стеклами и отполированной латунной ручкой, ласково приглашавшей взяться за нее и легко потянуть на себя. – Да, красиво, – согласился Парадис, перехватив восхищенный взор Гедата.

Ли не бывала здесь, поэтому свежесть впечатлений вполне можно было оставить Гедату всю целиком. Хватит на двоих, а Ли уже привыкла доверять своей оболочке.

- Что это? – почти робко спросил Гедат.

- Хороший старинный дом. Жить ему осталось не больше года. Купят богатые, разворотят изнутри. Переделают для еще

более богатых. Место такое, дорогостоящее. Но пока все цело – войдем.

Они вошли в прохладный вестибюль. Узорная плитка кругом, лепнина на недоступно высоком потолке, затканная вековой паутиной. Тихо вдруг стало.

Ввысь идет удобная лестница с параллельными рядами латунных шариков по обеим сторонам ступенек. Шарики-циклопики исподлобо глазеют друг на друга навек опустевшими глазницами, ностальгируя по блестящим штырям-зажимам для ковровых дорожек, объединявшим их в парочки.

- Господи, как уютно здесь жили. А теперь – просто подъезд жилого дома. – Гедат был потрясен этим домом.

- Есть и черный ход с противоположной стороны. Там лестница винтовая, голову кружит. По той лестнице прислуга приходила, а по этой – свои, господа которые. А сейчас – вперед, на третий этаж. Пешком, если не возражаете. Лифта нету. Впрочем, идти по этой лестнице с ее некрутыми ступеньками – сплошное удовольствие. По таким ступенькам хоть двадцать этажей – и ничего, не устанешь.

Гедат шел на третий этаж и смотрел на квартирные двери. На каждой пронзительно поблескивала драгоценная ручка, удобная, чтобы взяться, красивая, чтобы любоваться. Надежная. Такие сохранились в консерватории. Обратите как-нибудь внимание.

Сказка. Гедат решил ничего не спрашивать у Парадиса.

Кто хозяева, по какому случаю… Пустяки. Этот дом достаточен, чтобы считать вечер счастливым. Очень счастливым. Очень красивым.

Забылось вчерашнее, день открытий; забылся дурной позавчерашний сон; Маша очутилась на задворках истории, неразгаданная эпистолярная Альматра вообще перестала быть. Господи, еще подумал Гедат, господи, если бы я хотел принять господствующую в данном обществе веру, я просил бы священника совершить обряд у меня дома. Если бы я жил в этом доме, конечно.