– И что? – недоуменно пожал плечами Лешка. – Где он нападет, мы не просчитаем. Как выглядит, никто не знает. И думаете, менты не пришли к таким же выводам?

– Менты к заявлению Алены отнеслись наплевательски, – возразил Эмиль. – Впрочем, нет. Савелий отнесся серьезно, значит, они тоже ищут Алену. Желательно их опередить, а заодно объяснить девушке, что ей лучше посидеть некоторое время дома безвылазно. Надеюсь, она согласится. А когда он не достанет ее...

– Убьет попутно кого-нибудь другого. Вернее – другую, – закончил Лешка, но иронии в его фразе не слышалось. – А кстати, все же почему он не убил и нас в ту ночь, как вы думаете?

– Ему мало убить, – неуверенно сказал Эмиль, – он живодер. И потом, он действует сознательно, мне так кажется. Он рисковал, придя в больницу, и цель у него была определенная... А мы так и не поняли, какую цель он преследовал, убивая Симону. Меня не удовлетворяет версия, что хотел попросту добить ее. Нет, что-то было еще... иначе риск не оправдан.

– Остается версия «свидетель». Он убрал ее, чтобы Симона не опознала его.

– Но в доме на стройке было темно, ты сам говорил.

– И сейчас подтвержу. Но мы же не знаем, сколько времени провела с ним Симона и где. Если она его видела, то он пришел убить свидетельницу. Точно! Как мне раньше в голову не пришло! Ведь и я там был... то есть в доме. Он бы запомнил меня, если б было светло, и тогда убил бы. Но он не запомнил меня, поэтому не убил, а вырубил уколом. Не понимаете? Он не видел меня, я не видел его, мы не смогли бы друг друга опознать! А он пришел в больницу, рискуя! Значит, взвесил, что риск будет больше, если Симона останется жива. И он как-то узнал, что Симона жива и пришла в себя. Она его видела!

– Самосохранение и толкнуло его на риск, – согласился Эмиль.

– Знаете, Эмиль Максимович, вы точно про самосохранение сказали. Там... на стройке... – вспоминал свои ощущения Лешка, – он как будто растворялся. Мне показалось, что опасность он шкурой чувствует, умеет владеть собой. Это как в спорте. Когда выходишь на ковер и концентрируешься, то ощущаешь противника физически. Каждый удар его сердца становится слышимым, даже как кровь по его венам течет – слышно. И тогда ты можешь определить, в чем слаб твой противник. Ну, возможно, так происходит со мной, не знаю. Но я его не ощущал, понимаете? Он был сильнее меня. Как бы вам понятней объяснить... Он находился в нулевом покое! Это как шкала на градуснике: ноль, потом вверх – плюс, вниз – минус. Так вот у него не было минуса – страха и не было торжества – плюса. Или наоборот, считайте, как вам нравится. Поэтому я его не чувствовал.

– Очень интересные наблюдения, – заметил Эмиль.

– Кстати, он физически силен. Да, здоров, как бык. С таким трудно справиться. И действует спонтанно, но смело, долго не думая. Потому что думать – это всегда сопоставлять силу противника со своей. Такие моменты опасны, они ведут к проигрышу, в лучшем случае – к ничьей. Так вот он не думает, он действует.

– Здорово, – сказал Эмиль, с удивлением глядя на юного друга, словно только сейчас сделал в нем открытия, которые его поразили. – Не думал, что есть еще и такой способ оценки. Ты сейчас мне подсказал очень важные вещи, они могут пригодиться.

– Это же только мои впечатления, – пошел на попятную Лешка, испугавшись, не наговорил ли лишнего, что может помешать им обоим.

– Брось, ты парень далеко не глупый. У меня родились кое-какие мысли сегодня... но я должен сначала их обдумать. Значит, так, завтра хоть из-под земли достань Алену. А мы с Варварой попытаемся поговорить со старушкой-уборщицей. А где, интересно, Ольга? Почему сбежала? Никто не говорит, где она.

– Мне бы хотелось знать, – объясняла на следующий день в лаборатории больницы Оленька, – что это за препараты. Сколько времени потребуется, чтобы определить состав?

– Смотря чем они нашпигованы, – отложив шприцы, принесенные Оленькой, в сторону, сказала завлабораторией. – Попробуем установить формулу, если получится. Должна огорчить, это не всегда удается, потому что у нас оснащение слабое. И сегодня уже никак – поздно. Завтра... может быть... а послезавтра постараюсь. Как только освобожусь, займусь начинкой твоих шприцев.

Оленька все равно надеялась, что лекарственную форму в лаборатории распознают. Сейчас она шла по лестнице, по которой поднималась множество раз и не знала, что это место, больница, – ее второй дом. Здесь она чувствовала себя легко, а теперь... живет в рабстве. И странно, в больнице огромное количество покалеченных людей, отсюда и боль, но той угнетающей атмосферы, какая присутствует в доме Антонины, нет. Оленьке стало казаться, что ее хозяйка не просто сплав металла и гранита – она еще и черствая.

Утром Антонина Афанасьевна рассуждала до того логически и холодно на тему «отец и его побег», что у Оленьки сложилось мнение, будто ей глубоко плевать на него, а нужен ей старик только для каких-то меркантильных целей. Ни тебе беспокойства по поводу холода на улице – а ушел он фактически раздетый, – ни переживаний, что отец голоден, ни других, известных человечеству чувств. Только сын, этот равнодушный ко всему и грубый человек, занимал все ее мысли.

Во второй половине дня Антонина Афанасьевна, прихватив мужа, умчалась в неизвестном направлении, строго наказав Оленьке следить за состоянием Ростислава и, если вдруг понадобится, вновь сделать ему вливание. Шприцы с лекарством она оставила. Ага, так и выполнила Оленька ее приказы! Едва хозяйка за порог – она оделась, позвонила Марине, и обе поехали в больницу, бросив Ростислава на произвол судьбы. Наверное, так поступать непорядочно, но... нет, это объяснить невозможно. Ольга с радостью ушла из дома, хоть и ненадолго. Марину сдала врачам, а сама рванула в химлабораторию и отдала шприцы. Теперь возвращалась в гинекологию, где изучали Марину на предмет беременности. И вдруг...

Сначала она услышала знакомый голос. Оленька остановилась, не сообразив быстренько добежать до нужного этажа и скрыться в недрах отделения гинекологии раньше, чем на лестнице появятся Эмиль и молодая женщина в очках, похожая на вчерашнюю журналистку из передачи о маньяке. Ольга успела добраться только до площадки, и Эмиль громко окликнул ее.

Конечно, она могла сделать вид, что не расслышала, но это было бы вопиющей бестактностью, хамством... да чем угодно. Эмиль такого отношения не заслужил. Но... она почему-то боялась встретиться с ним. Вопреки желанию убежать, Оленька остановилась, не смея поднять глаз. Варвара скользнула оценивающим взглядом по ее фигуре и прошествовала мимо, бросив своему спутнику на ходу, что подождет внизу.

– Здравствуй, Оля, – сказал Эмиль. – Ты не хочешь меня видеть?

Оленька молчала. Да и что ответить? Вновь всплыла в памяти та страшная ночь, вызвав глубокое чувство досады за себя, затем ощущение вины. Она чувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Но почему, Оля? – мягко спросил он. – Я обидел тебя?

– Нет... – наконец выдавила она. – Мне... просто очень стыдно... Я понимаю, что виновата... Тогда, в ту ночь... Простите меня! Я ведь обещала, что ничего не случится... и случилось...

Оленька кусала губы, отвернув лицо. От Эмиля веяло дружелюбием, а она уже давно отвыкла от такого ощущения. Неожиданно он привлек Оленьку к себе, обнял за плечи и погладил по голове. Она не отстранилась с возмущением, как сделала бы раньше, а расплакалась. В этот момент Оленька поняла, что ненавидит свое затворничество, ненавидит одиночество, на которое зачем-то обрекла себя, не хочет возвращаться в холодный дом Антонины Афанасьевны. А Эмиль тихо бормотал ей в ухо, что ни в чем Оленька не виновата, так уж случилось, да и сама она пострадала. Говорил, что разыскивал ее вместе с Лешкой, что... В общем, утешал ее, как, наверное, утешал дочь. Оказывается, это было так нужно, так важно ей! И Оленька, уткнувшая нос в мягкий свитер Эмиля, вдруг почувствовала себя защищенной. И почему-то, она бы не объяснила почему, ей это тоже необходимо.