– Подгадал, подлец, когда в петлю залезть. Утречком, когда мама должна зайти. Артист дерьмовый...

– Вы не должны так говорить о своем сыне, – бросила ему упрек Оленька, спускаясь по лестнице позади негодующего отца.

Тот словно пулю получил в спину: замер, потом обернулся, и Оленька вынуждена была попятиться – так выразительно на нее смотрел Святослав Миронович. Взгляд его никак не соответствовал их местоположению: несмотря на то, что Оленька находилась на несколько ступеней выше его на лестнице, он смотрел на нее свысока и... с любопытством. Она почувствовала себя тлей под его взглядом, маленьким червячком, которого этот человек брезгует даже раздавить. Пауза длилась недолго, Святослав Миронович процедил сквозь зубы:

– Катись к дедушке и замри там.

Возмущению Оленьки не было предела. Да с какой стати он разговаривает с ней таким тоном?! Что она ему сделала, в чем причина? Кстати, интересно: кто пытался ночью войти к ней в комнату? Уж не этот ли надменный циник? Значит, ей следует на ночь оставлять дверь открытой и тогда он будет мил и любезен?

Но Оленька не подала виду, что ее глубоко оскорбляет такое отношение и поведение мужа хозяйки. Приподняв подбородок, она спустилась на несколько ступенек. Подойдя к Святославу Мироновичу вплотную, нос к носу – а дорогу он не уступал, – она тоже процедила сквозь зубы:

– Дайте пройти.

И он сделал одолжение – отступил. Оленьке хотелось кубарем скатиться вниз, однако она сошла со степенным спокойствием, не оглянувшись ни разу, только кожей чувствуя на себе взгляд мужчины. Очутившись в коридоре, а значит, скрывшись с глаз хозяина, она прислонилась спиной к стене и вдохнула воздуха, которого ей так не хватало на лестнице. Оленьку посетила не новая мысль: а не послать ли всех их к черту? Никаких денег не захочешь, работая в этой семейке. До конца месяца осталось несколько дней, вот получит она остаток своих законных денег и уйдет. Пусть живут в своем... дурдоме и разгребают проблемы сами.

Раздался телефонный звонок, это была Марина.

– Оль, выйди на минуточку, а?

– Хорошо, – сказала Оленька, набросила пальто и вышла на улицу.

Марина ждала у ворот, накинув на голову вязаную шаль. Едва Оленька приблизилась к ней, заговорила взволнованно:

– Оль, ты не можешь определить... ну... беременность?

– Помилуй, – устало обронила она, – я же не гинеколог. А у кого беременность?

– У меня задержка... – потупилась Марина.

– И давно? – дежурно спросила Оленька.

– Две недели... Оль, что делать-то, а? Хозяйка догадается... что будет...

– Постой, – постепенно доходило до Оленьки, – ты с кем беременность подцепила? С Борисом Евгеньевичем? Ну, ты и... Зачем влезла к нему в постель?

– Дура я, дура, дура... – казнила себя Марина. – Влюбилась я. Сильно влюбилась. Я его так люблю, так люблю... ему невозможно отказать. И он меня любит... так любит... Оля, мне бы хоть узнать, а? Может, там и нет ничего?

– Как же, нет! – фыркнула презрительно Оленька. Но это естественно – ей неприятны женщины, забирающиеся в чужие постели. – Сходи в консультацию или купи в аптеке тест на беременность. Извини, меня дед ждет.

– Олюшка, вовек не забуду, только найди мне доктора...

Оленька махнула рукой, мол, отстань, и помчалась к своему подопечному – за всеми этими событиями она забыла накормить старика. А тот встретил ее в полной боевой готовности – ходил по комнате, поджав губы, сведя брови к переносице и скрестив на груди руки. Встретил Оленьку грозно:

– Голодом вздумали меня морить, любезная? Вместо того чтобы кормить меня, она болтает у ворот с соседской дурой...

– Извините, Афанасий Петрович! Там вашему внуку было плохо, – оправдывалась она, ставя на стол поднос с наскоро приготовленной едой.

– А что такое? – спросил старик равнодушно.

– Он чуть не умер.

– Чуть не умер? – ухмыльнулся старик, повязывая салфетку вокруг шеи. – Милая, слово «чуть» здесь не подходит. Невозможно чуть умереть или не умереть чуть. Смерть – это всегда смерть. Ее не бывает ни много, ни мало, ее не может быть... сколько-нибудь. Она смерть. И всегда окончательна. А что там у нас на завтрак?

С азартным восторгом Афанасий Петрович схватил кусок холодной курицы и белый хлеб с маслом. Уплетая еду с наслаждением, он не уставал рассуждать о смерти, словно говорил о правилах игры в баскетбол:

– Смерть принимается целиком. Сам ли ты ее нашел, или кто-то подсунул тебе ее, от старости ли, но она всегда мгновенна.

– А как же тогда продолжительная болезнь, в результате которой человек умирает? – Оленьку старик с каждым днем занимал все больше. И дело было не в том, что ей больше не с кем беседовать, а в том, что от него она черпала то, чего не знала и даже не подозревала, что это имеет место быть.

Афанасий Петрович, тщательно запивая еду соком, поднял на нее выцветшие глаза и теперь очень серьезно, будто преподавал важный урок, поделился своим мнением. Однако при всем при том не перестал с аппетитом есть.

– Продолжительная болезнь – это жизнь, Ольга. Человек испытывает боль, тает на глазах, но он существует. Он чувствует, страдает, надеется, дышит. А потом – ррраз! И не дышит. Это происходит мгновенно. Хоп... и все. Остановка существования. То есть ты уже не существуешь, и одновременно ты об этом не знаешь. Это и есть смерть. Но она притягательна. При тебе никогда не умирали? Ты наблюдала процесс смерти?

– Н-нет, – поежилась Оленька, – не приходилось.

– Странно, ты же работала в больнице. Ну, не важно. Понимаешь, в смерти заключается тайна, которую жаждешь разгадать, познать, как самого себя. Потому что, пока ты живешь, ты не веришь в свою личную смерть, тебе кажется, что ты для нее недосягаем. Но ты видишь, что твоего соседа, знакомого или просто человека смерть взяла и вот теперь он является куском дерьмового мяса, которое даже собаке не скормишь, он бесполезен и мерзок, потому как быстро протухает, он воняет...

Через открытую форточку в комнату долетел звук мотора, Афанасий Петрович прислушался с некоторым беспокойством. Оленька подошла к окну, увидела удаляющийся автомобиль и сообщила:

– Святослав Миронович уехал.

– Одним змеем в доме меньше, – тут же откликнулся старик. – На чем я остановился?.. А, да! Все это ты видишь, а не веришь, что и твое тело будет валяться ненужным трупом, который твои близкие мечтают поскорее закопать. – Он перестал жевать, уставился в одну точку и, казалось, забыл об Оленьке. – Ты не веришь, что перестанешь мыслить и надеяться, перестанешь чувствовать, осязать, дышать. Но это будет. И самое страшное открытие тебя ждет, когда поймешь, что смерти не избежать. Хоть весь мир взорви, но с ним и ты погибнешь.

– Вам не жалко внука? – вернула собеседника на землю Оленька.

– Нет, – живо ответил Афанасий Петрович, продолжив завтрак. – Жалей – не жалей, от этого ничего не изменится. Не умер? Значит, пока повезло. Когда-то не повезет.

– Ваши рассуждения чудовищны. И отношение к внуку тоже.

– Курица! – пренебрежительно, но беззлобно бросил он. – Даже нет – цыпленок. Ты еще не вылупилась из яйца. Но вылупишься, поверь. Тогда, возможно, твои куриные мозги обретут упругость и ты уцепишься за жизнь руками, зубами, ногами, когтями. Тебе еще не приходилось делать выбор, страшный выбор? Не тот, от которого ты сбежала... Ведь ты сбежала, так?

– Откуда вам известно? – вытаращилась на старика Оленька. Почему-то ей стало не по себе, даже страшновато. Она бы ни за что не объяснила причин возникшего страха, но он возник и вызвал у нее мелкую дрожь.

– Мне многое известно. Да и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Юная дева соглашается на добровольное заточение со стариком ради денег, которые ей щедро кидают... Чушь собачья! Ты решила спрятаться от кого-то или от чего-то, не в том суть. Но ты не задумывалась, за что тебе платят так много? Да, где-нибудь там, за границей, это даже мало. Но у нас деньги большие. За какие услуги? Не знаешь? Потому что курица.