Наконец-то Агатами согревается. Запах бензина щиплет ноздри. Она продолжает свой танец смерти, и волки не осознают, что они уже мертвы, настолько легко и незаметно их души выскальзывают из тел.
Огненные струи по прихоти случая или в знак пророчества смыкаются в колоссальную пылающую пентаграмму, в ослепительный чертеж, в центре которого замерла Агатами. Она завершила движение. Ее служба сделана. Госпожа смерть получила щедрое жертвоприношение.
Пламя отражается от антрацитовых стен Ацилута. Бессердечный Принц стоит у окна и смотрит вниз, на крохотную фигурку внутри магического символа. Принц знает, чьи это проделки. И он готов предложить свой ответ ангелу смерти.
6
На кладбище пустынно. В оранжевом сумраке четко прорисованы расположенные правильными рядами столбики, к которым прикреплены таблички с вырезанными именами и датами. Ветер подхватывает тонкую пыль, раздувает ее, словно невесомую вуаль, и набрасывает на могилы. Вернее, на то, что считается могилами.
У подножия некоторых столбиков стоят крохотные горшочки с засохшими цветами. К одному из обелисков привязана маленькая игрушка какого-то пестрого зверька. Только издали кладбище угнетает своей нечеловеческой регулярностью, размеренностью. Вблизи оно очеловечивается, даже здесь, в символическом царстве мертвых, человек находит способ для выражения своих чувств.
- Папа, - Сэцуке трогает отца за руку. - Папа...
Ошии смотрит на столбик с еще новой, не поблекшей от непогоды табличкой: "Тикун Кирика". Наверное, это не совсем справедливо и не совсем честно по отношению к Кирике. Она никогда не брала его фамилии. Но сейчас Кирика уже не могла ничего возразить. Еще одна крохотная ложь в их полной неправды жизни.
- Ты хочешь что-нибудь сказать, Сэцуке?
- Сказать? - Сэцуке качает головой. У нее нет слов. Только холодная уверенность в том, что... - Мне здесь страшно, папа.
- Люди не любят общества мертвых.
- Здесь нет мертвых. Здесь вообще никого нет...
Что может сказать Ошии? Отец постарался бы утешать испуганную дочь, но что делать ему? Сэцуке права. Здесь нет мертвых. Но здесь нет даже и отца с дочерью. Ложь. Все ложь.
- И меня нет, - внезапно говорит Сэцуке, и Ошии вздрагивает. - Меня тоже нет.
- Не говори так, Сэцуке. Ты горюешь потому, что Кирика умерла...
- А почему ты не сказал "мама"? - внезапно спрашивает Сэцуке.
Ошии ежится и плотнее запахивает плащ.
- Когда у людей появляются дети, они перестают называть друг друга по имени. Они зовут друг друга "мама" и "папа"...
- Не думай об этом, Сэцуке. Если это для тебя важно...
- Нет, - Сэцуке делает шаг вперед, трет ладошкой блестящую табличку. - Нет, не важно. Я знаю, что должна чувствовать. Об этом написано в книгах. Я должна чувствовать скорбь. Я должна плакать и кричать: "Мама!", но во мне ничего нет. Пустота.
- Каждый испытывает скорбь утраты по-своему, - Ошии кладет руку на плечо девочки. - Не обязательно плакать. Можно что-нибудь вспомнить, например. Что-то очень дорогое для вас обоих, веселое или грустное. Этого будет вполне достаточно.
- Нет... нет... нет!!! - страшно кричит Сэцуке и пинает столбик, колотит по нему кулаками, а затем сползает вниз. Плечи ее трясутся. - Нет...
Они чужие друг другу. Ошии тоже не чувствует, только не скорбь, а - сострадания к несчастной... к несчастному... Как ЭТО назвать?! Кукла? Марионетка? Клон?
Он сейчас может только холодно говорить, безуспешно пытаясь имитировать сочувствие:
- Сэцуке, Сэцуке, прошу тебя, не надо... Все будет хорошо, Сэцуке...
Девочка сидит на ледяной земле, уткнувшись лбом в могильный столбик. Ветер шевелит ее короткие волосы, как будто поглаживает, утешает, отвлекает от той бездны отчаяния, в которую смотрит Сэцуке. Еще эта бездна называется беспамятством.
- Я ничего не помню, - говорит Сэцуке. - Я пытаюсь хоть что-то вспомнить о маме, о тебе, но ничего не получается. Лишь холодные факты. Как будто читаю написанную равнодушным писателем книгу о моей жизни... Родилась в семье... Мать зовут... Отец занимается... Даже в могильной табличке больше тепла воспоминаний, чем во мне!
- Пойдем, Сэцуке, пойдем домой, - не выдерживает жалоб куклы Ошии. Что ж, и куклы умеют страдать, если в животе у них установлен специальный прибор для имитации страданий.
Он пытается поднять девочку на ноги, но она безвольно висит на его руках, словно и вправду марионетка с оборванными нитями. Ошии подхватывает ее на руки и идет прочь с кладбища.
В машине Сэцуке становится легче.
- Что со мной было, папа?
- Ты очень расстроилась, Сэцуке. Так тоже бывает...
7
- Это бред, наваждение, обман.
- Разве ты не чувствуешь мое тепло?
- Я видел, что ты умерла...
- Ты так веришь собственным глазам?
- А чему мне еще верить?
Пустая комната наполняется их теплом и шепотом. Круглое лицо Бананы, такое реальное, живое, близкое нависает над Ерикку.
- Верь самому себе. Верь своим чувствам.
- Мне очень жаль, что так все получилось, Банана.
- Только так и должно было получиться, мой глупый Ерикку.
- Скажи еще раз.
- Что? Что сказать?
- "Мой глупый Ерикку". Повтори.
- Мой глупый Ерикку, мой глупый Ерикку, мой глупый Ерикку. Достаточно? - Банана улыбается.
- Нет. Я бы слушал тебя целую вечность.
- И она у нас будет, мой глупый Ерикку.
Его руки гладят ее теплое тело. Разве сон может быть настолько реален?!
- Я знаю, что попал в ловушку, Банана. Они все-таки меня поймали.
- Кто? Кто тебя поймал, мой глупый Ерикку? О какой ловушке ты толкуешь?
Ерикку с силой отстраняется от Бананы и садится. Смотрит в темноту. Вокруг все та же пустая комната умершей девушки. Девушки, которая умерла по его вине, но которая почему-то все еще рядом с ним. Достаточно протянуть руку...
Он знает, как такое называется. Суккуб. Демон, принимающий обличье любимого человека, тварь, паразитирующая на человеческих чувствах.
Ерикку оглядывается. В полумраке загадочно светится женское тело. Как же она красива! Он приклеен к ней, привязан тысячью канатами, прикован тысячью цепями, он оказался слаб, глупый Ерикку.
- Ты выдумка, Банана. Моя выдумка. Поэтому я сейчас встану, оденусь и уйду. Навсегда.
Банана тихо смеется. Ее забавляют угрозы Ерикку.
- Ты можешь делать все, что хочешь, но только то, что предназначено тебе судьбой, Ерикку.
- Я могу уйти.
- Ты вернешься.
- Я могу убить тебя.
- Ты снова воскресишь меня. Ведь теперь ты - это еще и я.
Под руку попадается ледяной металлический куб. Он обжигает ладонь, из него сочиться стылое дыхание. Ерикку дышит на пальцы, пытаясь их отогреть.
- Жизнь - это то, что не дает нам проснуться, мой глупый Ерикку.
- Не называй меня так! - кричит Ерикку.
- Минуту назад ты просил меня...
- Замолчи! - прерывает суккуба Ерикку.
Банана тоже садится, обнимает его, льнет к его спине ласковой кошкой:
- Я выбрала тебя, Ерикку. Мне был дан выбор, но я назвала тебя. Можешь проклинать свою глупую Банану, но... Ты не представляешь, как там одиноко. Это мир тоски, безысходной тоски, такой невыносимой, что и самая мучительная смерть кажется благословением...
- Замолчи...
Банана еще крепче прижимается к Ерикку.
- Я падала в тоску, захлебывалась и тонула, и мне так хотелось жить, что кто-то все же услышал мой крик. Он был везде и никем. Словно тьма распростерлась вокруг меня... И мы заключили соглашение, Ерикку. Не вини меня.
- Я не виню тебя.
- Я всегда была слабой и беззащитной.
- Ты была сильной!
Банана щекой потерлась о его плечо.
- Спасибо за ложь. Порой даже ложь приятна. Но я никогда не была сильной. Посмотри вокруг. Я выискала самую безопасную щель и забилась в нее. Я стерла себя из жизни. Ничто не держало меня нигде на этой стороне света. Я могла сделать шаг в любую сторону и исчезнуть, как тень.
