– Приезжает сегодня Тарас такой довольный и Милке говорит, что на воскресенье намечены шашлыки и будут все его кореша и Аслан, и Козлан и даже Мухлан обещался прикатить.

Мухлан у них главный. Он на крутой тачке разъезжает, такой весь из себя и костюмчик носит не спортивный, а тип-топ цирли-мырли двубортный, и туфли на нем лакированные, и девушка у него такая блондинистая Нина, такая волоокая с брильянтищами в ушках и в «Шанели» кремовой, а сам он хоть совсем пацан, но уже главный начальник на работе. И оказывается, что Мухлан изъявил желание шашлык самолично приготовить. Милка так хмыкнула и говорит: «А он в мясе-то что-либо рубит?»

Тут Тарас ее таким взглядом смерил, что у Милки чуть башка не запепелилась.

– Мухлан в мясе? Да Мухлан самый главный специалист в Грозном был по рубке мяса.

– Так что в воскресенье мне придется выехать на сверхурочную, – говорила Магда. – Подавать там все, а потом посуду перемывать.

– Это надолго? – забеспокоилась Пупель. – Ты к вечеру-то хоть вернешься?

– Я там никогда не ночую. Не знаю, как это будет под предводительством Мухлана. Обычно там так: тостики, погуляют, покушают, выпьют – и на покой.

В «рафиках» бронированных такие крепкие братки, вооруженные до зубов, сидят, их стерегут. Это только в кино показывают, как на воровских малинах дым коромыслом, веселуха. А в жизни все не так. Они не особенно любят трепаться, да и о чем, собственно, им говорить? Пьют тоже, надо сказать, вяленько, так, винишка глоток, коньячка рюмочку. После еды легкий моциончик – из «Калашей» популяют, для деток фейерверк пыль-пыль, да и разъезжаются.

Пупель с ужасом слушала Магду.

– Ты там поаккуратнее, – говорила она, – когда стрелять будут, не лезь под пули, очень тебя прошу.

– Да все будет нормально, – успокаивала ее Магда, – никуда я лезть не буду, накрою, уберу, помою и домой приеду.

– А сказка на ночь? Расскажи дальше.

– Потом, сейчас поздно, завтра надо рано вставать.

Во время проживания Пупель у Магды у них сложился свой особенный ритуал. Магда рассказывала историю жития Прокопия Праведного. Поздними вечерами, когда день закончен, все житейские рассказы пересказаны, им обеим хотелось поговорить о чем-то другом. Именно в эти вечерние часы Магда выступала в роли доброй мамушки, рассказывающей дитятку истории про старину. В тот вечер накануне воскресенья Пупель очень хотелось услышать финал. Магда как заправская рассказчица умела увлечь. Прокопий волновал ее. Но в этот вечер Магда была утомлена и не расположена к рассказам.

– Давай спать, потом, – сказала она.

– Ну, хоть чуточку, хотя бы несколько слов. Он спас тогда город? – не унималась Пупель. Ей не хотелось спать. И думать о том, что будет завтра, тоже не хотелось.

– Да, конечно, не зря же он притащился в такую даль, на север.

По диким болотам, по непролазным проходам, по ельникам дремучим, где звери, где ночью дрожишь и трясешься под каждым кустом, и волосы дыбом, и холод, и нечего есть.

– И? – подначивала Пупель.

– Все, спать, глаза слипаются, – Магда выключила свет на кухне, – завтра вечером поговорим, спокойной ночи.

Пупель долго не могла уснуть, все крутилась и крутилась на своем диване. Она вся уже была в завтрашнем визите, всякие радужные картинки мелькали у нее в голове. Уговаривая себя заснуть, она представляла Прокопия, пробирающегося на север дикими лесами.

Воскресенье все-таки наступило. Ясный осенний денек. Магда очень рано уехала к разбойникам, Кирюша на кухне допивал кофе. Он приветливо улыбнулся, сказал, чтобы Пупель завтракала, и удалился к себе. Пупель поела, прибрала на кухне и начала ждать. Толком делать она ничего не могла, пребывая в состоянии эйфории. Она немного почертила шрифты для работы, что-то потюкала из курсового задания, потом прилегла на диван в надежде немного вздремнуть. Внутри все трепетало в предвкушении. Полный сумбур: сначала я ему скажу так, нет, сначала я проговорю, ах нет же, я все сразу вывалю и…

Наконец время подошло. Пупель отправилась.

Сдерживая безумное волнение, Пупель открыла дверь в мастерской Севашко.

– Платон Платонович, – звенящим голосом пропела она.

Ответа не последовало. Платона в мастерской не было. «Наверное, вышел куда-то, – подумала Пупель. – А дверь запереть забыл». Она уселась на стул и огляделась. Все было как всегда. На стене плача висели работы учеников. Пупель начала разглядывать рисунки снизу вверх. «Когда-то и я тут висела, – проносились мысли, – в подвале, в самой низине, а Максик пришел и сразу разместился на Олимпе». Пупель сидела на стуле и почему-то чувствовала себя непривычно. В мастерской было очень тихо. Пупель ждала. Никто не приходил. «Куда же они запропастились?» – думала Пупель.

Прошел час, стемнело. Пупель зажгла свет. Тишина начала ее пугать. Несколько раз она выходила во двор в надежде увидеть Севашко и Максика. Моросил мелкий гадостный дождь. «Может, они вместе пошли в магазин? Хотя, странно как-то. Или Платон спит? Погода-то какая…» Пупель подошла к лесенке, ведущей на второй этаж мастерской Севашко. Это была его частная территория, никому из учеников не разрешалось подниматься на антресоль, в святую святых великого репетитора.

Пупель поднялась на пару ступенек и тихонько позвала:

– Платон Платонович…

Наверху послышалось какое-то шевеление и непонятный не то зевок, не то вздох. Пупель еще раз окликнула Севашко. Внезапно возникло какое-то непонятное чувство тревоги. Она еще подождала. Никаких звуков. Тогда Пупель решилась. Неуверенно она полезла наверх. Там было темно.

Севашко лежал на полу. Пупель кинулась к нему.

– Платон Платонович?! – закричала Пупель каким-то дребезжащим голосом.

Платон застонал. Пупель села на корточки, дотронулась до него.

– Платон Платонович, миленький, вам плохо? – проговорила она, пытаясь приподнять голову Севашко.

Он опять застонал, открыл глаза и посмотрел на нее.

– Я сейчас, сейчас… – затараторила Пупель. – Я сейчас помогу вам подняться, рукой за меня ухватитесь.

– Пупа, это ты? – спросил Севашко.

Пупель показалось, что он улыбнулся.

– Я, Платон Платонович, – нервно сглотнув слюну, выдохнула Пупель.

Она попыталась приподнять Севашко. Ничего не получилось, он был очень тяжелый.

– Ты пришла?

– Я сейчас «скорую» вызову, – прохрипела Пупель.

Тело Платона пронзила судорога, он, видимо, пытался встать, поднял голову, потянулся. Страх парализовал Пупель. Ей показалось, что на антресолях гуляет ледяной ветер. Раздался удар, это голова Севашко упала на пол. Глаза его были открыты, совершенно другие глаза. Это были игрушечные, страшные глаза, смотрящие на Пупель стеклянным, матовым взглядом. Пупель потрогала пальцем глаз. Ничего не произошло. Только ветер усилился.

Неожиданно Платон встал и взял ее за руку. Его рука была теплая и влажная. Эта рука тащила Пупель вниз в мастерскую.

– Сегодня ученики не придут, потом скажи им, что я умер, ладно?

– Вы же не умерли, Платон Платонович, – со страхом всматриваясь в стеклянные глаза Севашко, пробормотала Пупель.

– Прощай, – спокойно проговорил Севашко и поцеловал ее в губы.

По телу Пупель прошел озноб, ноги ее сделались ватными.

– Вы куда, Платон Платонович?! – завыла она вслед Севашко.

– Пойду, мне надо.

– Не ходите, Платон Платонович, там дождь.

Никого уже не было. Стуча зубами от страха, она выскочила из мастерской. На улице темно.

– Где же Максик?

– Максик не придет, – шепнул Платон Платонович прямо ей в ухо, – он тебя никогда не простит, все кончено, Аминь.

Пупель бежала по улице. Деревья качались и стонали, Пупель казалось, что они хотят зацепить ее своими ветками, а как только это произойдет, ее голова бум на землю и глаза, стеклянные матовые… Вдалеке замаячила какая-то долговязая фигура.

«Господи, это Погост, – мысль-молния промелькнула у Пупельвголове. – Он меня вычислил и сейчас убьет, точно, у него в руке нож». Она побежала обратно в мастерскую. – Я все знаю, – крутилась шарманка, – я спрячусь за рисунками, там, на стене, под кнопку забьюсь, в маленькую дырочку». Шнурок на ботинке у нее развязался, Пупель споткнулась и упала в лужу: «Он сейчас меня убьет!» Темный силуэт приближался. Пупель ворвалась в мастерскую, начала срывать рисунки со стены, дырка от кнопки не находилась.