Лишь Веровек растерянно сидел возле двух яиц и все ждал и ждал. Но начали трескаться и они, и все повторилось. Два дракончика, маленькие, хлипенькие, и оба тянущиеся к нему. Рубиновый, он же красный, огненный, и Сапфировый, он же голубой или ледяной.

Но драконов королевича Шельм уже не видел. Обнял Ставраса за шею и тихо попросил:

— Отнеси меня куда-нибудь. Мне бы…

— Отлежаться, — твердо бросил лекарь и легко поднял его на руки.

Шут этого уже не почувствовал, уснув мертвым сном.

17.

— Почему ты злился?

Первое, что спросил у него Радужный Дракон, когда Шельм Ландышфуки, наконец, очнулся и обнаружил себя на огромном, показавшемся поначалу бесконечным лугу, но он приподнялся на локте, и увидел, что в отдалении от них, со всех сторон этот луг окружают холмы.

С такого расстояния не получалось рассмотреть, что произрастает на них, но он и так знал, что там, на пологих склонах могильных курганов шелестит на ветру вереск и поет свои тихие песни нерожденным драконьим детям. Вокруг цвели васильки и ромашки и, казалось, не хватало лишь веселого пения птиц. Совсем рядом с ним лежала на земле драконья морда и желтый глаз косил в его сторону, но отчего-то этот факт вовсе не пугал, напротив, успокаивал.

Шельм снова опустился на траву и прикрыл рукой лицо от слепящего глаза солнца. Надо же, а он думал, что оно на Вересковой Пустоши никогда не показывается.

— О чем ты? — со сна получилось хрипло и шуту пришлось прочистить горло.

— Ты ведь почему-то перестал оставаться со мной на ночь, — задумчиво произнес дракон, внимательно следивший за выражением его лица.

Шут вздохнул и едва уловимо сморщил нос.

— Ты сам сказал, что это была временная мера, пока не выветрится остаточное впечатление от запечатления, разве нет? — произнес Шельм, снова вздохнул и добавил: — Я решил, что пришло время заканчивать с этим.

— С чем?

— С этими нашими совместными ночевками.

— Но раньше тебя все устраивало. Ведь мы спали вместе в дороге и до запечатления, — задумчиво обронил Ставрас.

Шут долго молчал.

— Ну, хорошо, — сдался Шельм, резко садясь и ощущая легкое головокружение, отчего пришлось зажмуриться, посидеть, и лишь потом снова открыть глаза. — Я просто решил, что хорошенького понемножку.

— Почему?

— Потому, — огрызнулся Шельм, понимая, что ему нечего ответить, он и себе самому не мог объяснить поспешность такого своего решения. Ведь ему на самом деле все нравилось, даже спать с ним в одной кровати, не говоря уже про одно одеяло в пути. Просто в какой-то момент стало страшно, и он предпочел сбежать и отгородиться от Ставраса мнимой обидой, намеренно культивируемой в собственной душе, чем и дальше балансировать вместе с ним на непонятно какой грани между обычными, дружескими отношениями и чем-то странным и пугающим.

— Ясно, — глубокомысленно выдохнул дракон и отвернулся.

А Шельм, так и не сумев подавить в себе острое желание тепла, подполз к его теплому, бронзовому боку и оперся на него спиной. Запрокинул голову и спросил:

— Ты очень злишься?

— На что?

— На то, что я оживил их.

— Глупый, как я могу на тебя злиться? Я счастлив.

— Но тогда, когда ты проснулся, я ведь почувствовал твою ярость…

— Потому и встретил меня с распростертыми объятиями? — с легкой ехидцей в голосе уточнил Ставрас.

— Мне показалось, что ты готов всех нас прибить.

— Ну, не всех, а только тебя.

— Значит, все же злишься.

— Ага. На одного вздорного мальчику, вздумавшего возомнить себя богом.

— Что? — Шельм опешил, уж чего ему никогда не приходило в голову, так это кичиться и выставлять напоказ какую-то свою исключительность и, тем более, мнимое полубожественное для других масочников происхождение его основной маски. — Я никогда… — запротестовал он, но Ставрас его перебил.

— Да, знаю я. Чувствую, — бросил дракон и снова повернул к нему морду на длинной шее. — Просто не представляю, как мне тебя убедить не рисковать собой каждый раз, когда тебе вздумается спасти чью-нибудь жизнь.

— А, по-моему, — почти обиженно произнес шут, — это вполне логично, платить жизнью за жизнь, нет?

— Скажи мне это кто-нибудь другой, я бы согласился, — пробормотал Ставрас. — Но это ты.

— И что?

— И то, — рыкнул он уже куда менее спокойно. — Я не собираюсь тебя терять, ни при каком раскладе.

— Я не твоя собственность, — ощущая какую-то странную, эмоциональную двойственность, выпалил Шельм и замер, прислушиваясь к себе. Это было ненормально, с одной стороны его просто бесила эта манера Ставраса решать все за него, а с другой… с другой в душе поднималось тепло при мысли, что он ему небезразличен, и хотелось верить, что так будет и впредь.

— Я не пытаюсь на тебя давить, — попытался тем временем оправдаться дракон, уловив его раздражение. — Просто высказываю свою позицию на этот счет.

— Какой?

— Всей этой твоей самодеятельности. Зачем нужно было потакать Веровеку?

— Ты о чем?

— На него теперь запечатлены два дракона, такого в этом мире еще не было. Но дело даже не в этом. Ты хоть понимаешь, что таких перепонок, как ты называешь границу между нами в твоем собственном сознании, в его голове теперь две? И драконов два, так они еще и не просто разноцветные, с противоположными, по определению, темпераментами, они еще и разнополые.

— И что? — Шельм заволновался, встал на ноги и обошел его, чтобы встретиться взглядом, с желтыми, драконьими глазами.

— Не знаю. Но это вполне может граничить с безумием, — обронил дракон и неуловимо перетек в человеческую форму.

— Хочешь сказать, что Век может сойти с ума от них? — все так же обеспокоено уточнил шут уже не у дракона, а у Драконьего лекаря.

— Не знаю. Я же уже сказал, что такого раньше не встречалось.

Ставрас шагнул к нему, но Шельм отшатнулся. Лекарь замер, больше не двигаясь, вот только в глазах мелькнула усталость и что-то затаенное, неожиданно прорвавшееся наружу. Шельм не понял, что это было, но почему-то от этого в глубине души, испугался еще сильней.

— И что теперь делать?

— Ничего. Уже поздно как-либо корректировать это. Кстати, впредь, тебе или какому бы ни было другому сильному масочнику, не удастся запечатлеть драконов так легко.

— Почему?

— Потому что в первый момент сам наш мир был изумлен тем, что у тебя получилось. Так что, можешь собой гордиться.

— Почему это?

— Удивить целый мир не каждому под силу, — Ставрас улыбнулся. Хотел протянуть руку и коснуться его, но сдержался.

— Постой, — наконец, уловил самую суть шут, — то есть, это можно будет повторить и с другими яйцами?

— Да. Но я уже сказал, что это будет далеко не так просто. И если в этот раз мир подарил запечатления всем, кто был рядом с тобой, то теперь, как и прежде, если кому-то захочется обрести верного друга-дракона, не факт, что первое попавшееся яйцо подойдет ему.

— Но я смогу помочь, если все же найдется такое, да? — уточнил шут.

— Да, — утвердительно кивнул лекарь и опешил, когда Шельм каким-то до жути естественным жестом шагнул к нему и крепко обнял. — Шельм?

— Это же здорово! — выдохнул тот ему на ухо, и Ставрас всей душой почувствовал радость и восторг, исходящие от него.

Он обнял его в ответ и так же тихо уточнил:

— Что именно?

— То, что теперь можно создать в Столице особый Драконий Дом для мертвых яиц и хоть немного увеличить шансы малышей родиться.

— Что? — Ставрас опешил и отстранил его от себя. Шельм обеспокоено заглянул ему в лицо.

— Ты… против? — растерянно уточнил шут.

— Постой, давай по порядку, — потребовал Ставрас, опускаясь на траву и утягивая Шельма за собой. Тот попытался отсесть в сторону, но лекарь легко удержал его, не отпуская.

— Ставрас! — возмутился шут.