*
— Ну, свинопас, что у тебя есть для меня сегодня? — с деланным равнодушием спросила принцесса.
— Сапоги-скороходы, — угодливо поклонился свинопас.
Принцесса состроила гримаску.
— У меня уже четыре пары таких!
— Улучшенная модель! — быстро произнес свинопас. — Девятимильные. И всего за десять поцелуев.
Принцесса задумалась.
— Три поцелуя! — деловито предложила она.
— Семь.
— Три, и ни на один больше!
— Шесть.
— Ну ладно, четыре.
— Пять.
— Я сказала, четыре!
— Пять, принцесса, и это последняя… — споткнувшись о ледяной взгляд принцессы, свинопас поперхнулся языком и замолк.
— Ладно, четыре, — наконец вздохнул он.
— Давай сапоги.
Свинопас вручил принцессе сверток, она надорвала бумагу и придирчиво рассмотрела красный сафьян и золотые пуговки.
— Угу. Пойдет. Ладно, я готова.
— Один момент!
Свинопас подбежал к своей хижине и вывел оттуда вереницу из трех чудовищ, горбатого карлика и маленького лягушонка.
— Становитесь в очередь, — распорядился он, подталкивая чудищ и карлика к принцессе. — А ты, приятель, извини. В другой раз.
Лягушонок разочарованно квакнул и ускакал обратно в хижину.
— Карлики — по двойному тарифу! — капризно выпятила губу принцесса.
— Хорошо, — вздохнул свинопас. — Запишите на мой счет, в кредит. Один поцелуй я буду должен.
*
Человек открыл затуманенные наркозом глаза и потряс головой. Над ним нависала величественная фигура в белом и радостно улыбалась.
— Ну как? — спросил человек.
— Поздравляю! У Вас мальчик!
— Как — мальчик?! — возопил человек, голос его сорвался. — Опять?!
— Да, вот как-то так…
— Но я же нормальной ориентации, зачем мне мальчики?
— Так уж вышло, — пожала плечами фигура. — Наследственность.
— Но я же хотел девочку! Женщину!
— Ну посуди сам, — ласково произнесла фигура, — в кого ему быть женщиной? Ты женщина?
— Нет.
— А среди твоих предков женщины были?
— Эээ… н-нет.
— Ну вот видишь.
Человек понурился.
— Что же мне теперь делать?
— Ничего, — обнадежила его фигура, — будем экспериментировать дальше.
— Ага, пока у меня ни одного ребра не останется, — проворчал человек и потер ноющий бок.
— Не сметь паниковать! — нахмурилась фигура и наставительно подняла палец. — Кончатся ребра — возьмемся за позвоночник!
*
По вечерам, когда на берегу зажигается костер, приходит ветер. Его все ждут и боятся спугнуть.
— Шшшш, — предупреждают волны.
— Шшшш, — шепчут тростники.
— Шшшш, — тихо соглашается песчаная дюна — хотя ей-то уж точно никто замечаний не делал. Тише песчаной дюны и так никого на свете нет.
А потом ветер приходит и начинает рассказывать обо всём, что видел за день. Он ведь самый лучший в мире рассказчик — всё видит, всё слышит, везде бывает. А самому лучшему рассказчику и слушатели нужны самые лучшие: море, дюны, тростники. Никто не умеет слушать так, как они!
— Шшшш, — рассказывает ветер, а волны ахают удивленно:
— Шшшш?
— Шшшш, — качают головами тростники.
— Шшшш, — едва слышно повторяет про себя песчаная дюна. Она всё запоминает. Легкомысленный ветер завтра всё забудет, мечтательное море перепутает, тростники пойдут на прокорм вечно голодному костру, и только песок сохранит рассказ навечно.
А ветер входит во вкус, мечется по берегу, жестикулирует, подбрасывает в воздух всякий мусор:
— Шшшш!
— Шшшш! — впечатлительное море начинает волноваться, по волнам пробегает дрожь ряби.
— Шшшш! — присвистывают удивленные тростники.
— Шшшш, — эхом отзывается дальний лес.
— Шшшш… — сопит носом спящий у костра человек и чему-то улыбается. Спящие люди — тоже замечательные слушатели, вот если бы только не их привычка каждый раз просыпаться!
— Шшшш, — дюна задумчиво передвигает песчинки. Она-то прекрасно знает, что когда-нибудь человек угомонится, перестанет куда-то вскакивать по утрам, зароется наконец в землю — и вот тогда-то она ему перескажет заново все забытые сказки.
К полуночи ветер утихает. Он рассказал всё самое интересное, и теперь ему надо бежать дальше, за новыми впечатлениями.
— Шшшш, — прощается он.
— Шшшш, — шепчут ему волны.
— Шшшш, — машут вслед тростники.
— Шшшш, — вздыхает песчаная дюна.
И только костер весело потрескивает и швыряется искрами. Ему, шалопуту, всё бы смеяться…
*
Как это водится в сказках, жили-были принц и принцесса (не родственники). Принц был великолепен, принцесса — прекрасна, они полюбили друг друга высокой чистой любовью и скоропостижно поженились. Наступил хэппи-энд и сказка закончилась. Стали они жить-поживать.
Принцесса скоро узнала, что ее молодой муж храпит по ночам, что утром он колется щетиной, а его усы пахнут табаком.
Принц обнаружил, что принцесса, как все смертные женщины, иногда ест и, страшно сказать, даже посещает туалет!
Принцесса открыла в принце непонятную для неё страсть к верховой охоте, когда он пропадал на целую неделю и возвращался грязный, пропотевший, осунувшийся, но с горящими глазами.
Принц узнал, что примерно раз в месяц у принцессы болит голова и бывает дурное настроение.
Принцесса узнала, что принц любит выпить и пьяный становится дурак дураком.
Принц узнал, что принцесса склонна к меланхолии и может часами запоем читать женские романы.
Принцесса узнала, что принц бывает груб и несдержан на язык.
Принц узнал, что по утрам у принцессы опухшее лицо и растрепанная прическа.
Одним словом, они узнали, что их любимые мало чем отличаются от любых других людей.
Они узнали это — и полюбили друг друга еще больше.
*
— Вот, а это — прекрасный лебедь! — с гордостью заявила утка и представила птичьему двору последнего утенка.
Курица поперхнулась пшеном, гуси попятились, у индюка побледнела сопля под носом.
— Это… хм… а ты уверена?
— Абсолютно! — отрезала утка. — Это мой сын, мне ли не знать, кто он такой?
— Но он не похож на лебедя, — с сомнением протянула старая гусыня.
— А на утку он похож? — парировала утка-мать.
— Нет. То есть, не очень.
— У лебедей шея длинная, — заметил индюк.
— Вырастет.
— И крылья у лебедей не такие. А у этого твоего… если не ошибаюсь, у него вообще руки?
— Он еще не оперился. Это пройдет.
— Голова у него великовата. И клюв странный какой-то… ой, смотрите, у него зубы!
— Выпадут!
Птицы настороженно рассматривали прекрасного лебедя. Тот смотрел на них в ответ — воинственно нахохлившись и бормоча что-то неодобрительное себе под нос.
— А по-моему, он просто урод! — заключил петух, начисто лишенный чувства такта. Лебедь показал петуху неприличный жест.
— Сам ты урод! — обиделась мама-утка. — Он вырастет и станет самым прекрасным и знаменитым! Может, даже голливудской звездой.
— Ха! — открыто усомнился петух.
— А как ты его назвать-то думаешь? — спросила курица.
— Дональд, — ответила утка и ласково погладила сына по взъерошенной голове.
*
Опухшее, красное со сна утреннее солнце неторопливо ползло по небу и беседовало с ветром.
— Так ты говоришь, они меня любят? — спросило солнце.
— Ага.
— А за что? Я же некрасивое…
— А они считают, что красивое.
— Да ну… — солнце смутилось и искоса глянуло в океан. — Смотри, у меня и протуберанцы в разные стороны торчат, и пятна на лице выскочили.
— А они этого не видят.
— Почему не видят?
— Потому что они тебя любят.
— Ну вот, опять ты о том же! Да за что меня любить?
— Они говорят, за то, что ты несешь свет и тепло.
— Ерунда какая, — удивилось солнце. — Конечно, я несу свет и тепло. Что же за термоядерная реакция, да без выброса энергии? Но это ведь просто нормальный процесс жизнедеятельности! Вроде бурчания в животе.