– Я не думаю, – добавил он, – что ошибся, признав зависимость от французского короля. Если бы моя племянница решила сама править в Бургундии, то я бы, не задумываясь, вручил ей свою шпагу, но мне невыносимо видеть свою страну в составе Германской империи. Бургундия отделилась от Франции, но ее правители происходят от Людовика Святого, и над цветами лилии не должны летать немецкие орлы. Кроме этого, Максимилиан – это просто ширма, а настоящие государи – Валуа. Настало время, чтобы и Селонже это понял.
– Я не уверена, что он когда-нибудь это поймет, монсеньор, и боюсь, что отчасти разделяю его взгляды, – призналась Фьора.
– Вы сказали мне, что не виделись с ним около двух лет? Что же случилось? Сейчас у вас достаточно времени, чтобы рассказать мне вашу длинную историю, и я весь обратился в слух. Поверьте, что мною движет отнюдь не праздное любопытство, а самые дружеские чувства, которые я испытывал к вашему супругу, а также глубокое уважение, которое в течение этих страшных лет вызывало во мне ваше мужество. Сколько вам лет, донна Фьора? – неожиданно спросил Антуан Бургундский.
– Двадцать один год, монсеньор.
– Мне пятьдесят восемь. Я мог бы быть вашим дедом, и если я это подчеркиваю, то для того, чтобы вы знали, что можете ждать от меня понимания... и снисхождения.
– Мне это очень понадобится, монсеньор, потому что, когда мы с Филиппом расстались в Нанси, я была перед ним виновата. Я в это время думала, что с нашей долгой разлукой покончено, а он мечтал только о том, чтобы запереть меня в Селонже, а самому продолжать сражаться за мадам Марию. Я не могла этого вынести и...
– ...и разлука продолжилась. Я обещал вам свое снисхождение, дитя мое, но женщина – это прежде всего хранительница очага. Мадам Жанна-Мария, моя супруга, все эти трудные годы ни разу не покинула наш замок Турнегем. Она воспитала в нем наших детей, но... прошу меня простить: говорить должны вы, и какое вам дело до истории жизни такого старого человека, как я.
В этой атмосфере доверительности Фьора говорила очень долго и при этом не делала попыток уменьшить тяжесть своей вины по отношению к мужу, но ни слова не сказала о любовном приключении с Лоренцо Медичи и его недавних последствиях. Ее история остановилась на том, как она попала в аббатство Валь-де-Бенедиксьон...
– Следы Филиппа оборвались на пороге этого монастыря, и никто не смог мне сказать, что с ним стало. Признаюсь вам: мне приходила в голову мысль о том, что он потерян для меня навсегда. Возможно, что он так и остался с паломниками. Вернулся ли он вместе с ними? А оттуда куда он мог пойти? Сжалился ли кто-нибудь над человеком, потерявшим память? Мысль о том, что он мог погибнуть в полной нищете на одной из дорог, долго преследовала меня... но где мне его теперь искать?
Поскольку пажа уже давно отослали, Бастард сам наполнил кубок Фьоры, затем налил себе, глубоко посмотрел в ее огромные серые глаза и с улыбкой спросил:
– А почему бы не в Брюгге?
– В Брюгге? Но он ведь давно уехал оттуда!
– Туда всегда можно вернуться. Город очень красивый, он должен вам понравиться, и я полагаю...
Фьора не понимала – шутит ли он или говорит всерьез.
– Монсеньор, нехорошо смеяться надо мной.
– Но я совершенно серьезен. Я считаю, что наша встреча – это знак свыше: сам господь свел нас. Я могу вас уверить, что я абсолютно точно знаю, что мессир Селонже находился в Брюгге во время новогодних праздников.
– Это невозможно!
– Почему вы так думаете? Один из близких мне людей видел его при дворе герцогини и даже с ним разговаривал. Уверяю вас, что он полностью владел своей памятью и был к тому же слишком склонен к логическим рассуждениям, как мне рассказывали.
– А кто его видел? – спросила Фьора, которая все еще боялась поверить в такое счастливое совпадение. – Этот человек мог ошибиться?
– Чтобы ошибиться, надо было вообще его не знать, – улыбнулся Антуан Бургундский и продолжил, видя нетерпение Фьоры: – Мадам де Шулембург, свекровь моей дочери Жанны и лучшая подруга моей жены, знает Селонже с самого детства. Она нашла его похудевшим и несколько угрюмым, и, по правде сказать, он не склонен был вступать с нею в беседу. Эта дама несколько болтлива, но могу вас уверить, что это был именно он.
– Филипп в Брюгге! – в замешательстве проговорила Фьора. – Этого не может быть!
– Как хотите, но это так. Мадам де Шулембург была так потрясена этой встречей, что немедленно отправилась в Турнегем и рассказала обо всем моей супруге. Вы, наверное, знаете, что сейчас существуют некоторые трения между парой Мария—Максимилиан и королем Франции? Появилась какая-то возможность для переговоров... Но что с вами?
Фьора, побледневшая и изменившаяся в лице, казалось, не слушала собеседника. В ней боролись два противоположных чувства: радость и гнев. Радость она испытала от того, что Филипп жив и здоров, а гнев – что, едва восстановив силы от пережитого кошмара, он сразу же поспешил к своей драгоценной герцогине! И это означало, что он никогда не вернется к ней, что он окончательно перевернул ту страницу, на которой было написано ее имя! Она закрыла глаза, чтобы скорее обуздать свои чувства.
Прикосновение холодной мокрой ткани к лицу заставило ее открыть глаза. Антуан Бургундский прикладывал мокрую салфетку ей к вискам и был настолько обеспокоен ее состоянием, что Фьора невольно улыбнулась:
– Большое спасибо, монсеньор, но ничего страшного... Это от радости! Сам господь устроил нашу с вами встречу!
– Я тоже так думаю, но выпейте немного испанского вина, которое я всегда беру с собой в поездки. Оно вам принесет только пользу.
Фьора послушно выпила вина, но от этого гнев ее еще больше увеличился, и она попросила разрешения удалиться, ссылаясь на естественную в этом случае усталость. Принц с придворной вежливостью проводил ее до двери, поддерживая под руку.
– Вероятно, мы завтра поедем вместе, потому что оба направляемся в Плесси?
Этот простой вопрос мгновенно изменил все планы Фьоры, которая и без того не очень хорошо представляла себе, что собирается предпринимать в самое ближайшее время.
– Нет, монсеньор, весьма жаль, но мне хотелось бы поехать в Брюгге. Но... если ваше высочество согласится взять с собой до Рабодьера госпожу Леонарду, я буду вам несказанно благодарна. Она неважно чувствует себя, и новое путешествие ей будет просто не по силам.
– С удовольствием, но разумно ли будет с вашей стороны пуститься в такое трудное путешествие?
– Мой слуга будет мне вместо телохранителя, да и само путешествие не столь уж опасное, – возразила Фьора.
Гораздо труднее было договориться обо всем с Леонардой. Пожилая дама метала громы и молнии, упрашивала Фьору отказаться от этой бессмысленной затеи, но она слишком хорошо знала молодую женщину и понимала, что ничто не в состоянии заставить ту изменить принятое решение.
– Теперь вы довольны, хотя и злитесь, ведь так? – спросила она.
– Совершенно верно! К Филиппу уже давно вернулась память, и он знает, что я существую на свете, и ему придется без промедления выбирать между мною и герцогиней!
– Никогда нельзя ставить мужчине ультиматум, особенно такого свойства, – сказала мудрая Леонарда. – Вы должны и так жалеть, что поступили необдуманно в прошлый раз!
– Да, но тогда я еще верила в его любовь!
– А вспомните, что вы сами мне рассказывали? Что он говорил тогда в бреду?
Фьора печально улыбнулась, но улыбка быстро уступила место выражению гнева:
– Кажется, что воспоминания обо мне годятся только для того, чтобы оживлять его кошмары! Только теперь у меня есть маленькая дочь, с которой мне пришлось расстаться! И я требую, чтобы моя жертва не была напрасной! Уже давно настало время все выяснить с Филиппом окончательно.
– Так уж и окончательно? – попыталась остудить ее пыл Леонарда. – Лучше скажите ему, что у вас есть сын! Я буду очень удивлена, если эта новость не изменит его взгляд на вещи. Но если предположить самое плохое: что вы будете делать в том случае, если супруг вас не примет?
